Шёлковые волосы в домашних условиях

Добавлено: 25.01.2018, 17:59 / Просмотров: 54582
Закрыть ... [X]


  

Антон Павлович Чехов

  

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ И ПИСЕМ
В тридцати томах

СОЧИНЕНИЯ
В восемнадцати томах

ТОМ ПЕРВЫЙ
1880 -- 1882

(Исключены разделы "Варианты" и "Примечания")

      Источник получения текста: http://cfrl.ru/chekhov.htm    Допол. редакция: Ершов В. Г. Дата последней редакции: 30.03.2006   

СОДЕРЖАНИЕ:

   От редакции    Рассказы, повести, юморески 1880 -- 1882 гг.    Письмо к ученому соседу    Что чаще всего встречается в романах, повестях и т. п.?    За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь    Каникулярные работы институтки Наденьки N    Папаша    Мой юбилей    Тысяча одна страсть, или Страшная ночь. (Роман в одной части с эпилогом)    За яблочки    Перед свадьбой    По-американски    Жены артистов. (Перевод... с португальского)    Петров день    Темпераменты. (По последним выводам науки)    В вагоне    Салон де варьете    Суд    Контора объявлений Антоши Ч.    И то и се. (Поэзия и проза)    И то и се. <Письма и телеграммы>    Грешник из Толедо. (Перевод с испанского)    Дополнительные вопросы к личным картам статистической переписи, предлагаемые Антошей Чехонте    На волчьей садке    Комические рекламы и объявления. (Сообщил Антоша Чехонте)    Задачи сумасшедшего математика    Забыл!!    Жизнь в вопросах и восклицаниях    Исповедь, или Оля, Женя, Зоя. (Письмо)    Встреча весны. (Рассуждение)    Календарь "Будильника" на 1882 год    Зеленая коса. (Маленький роман)    "Свидание хотя и состоялось, но..."    Корреспондент    Сельские эскулапы    Пропащее дело. (Водевильное происшествие)    Летающие острова. (Соч. Жюля Верна. Перевод А. Чехонте)    Скверная история. (Нечто романообразное)    Двадцать девятое июня. (Рассказ охотника, никогда в цель не попадающего)    Который из трех? (Старая, но вечно новая история)    Он и она    Ярмарка    Барыня    Ненужная победа. (Рассказ)    Живой товар    Цветы запоздалые    Речь и ремешок    Нарвался    Неудачный визит    Два скандала    Идиллия -- увы и ах!    Барон    Добрый знакомый    Месть    Пережитое. (Психологический этюд)    Философские определения жизни    Мошенники поневоле. (Новогодняя побрехушка)    Гадальщики и гадальщицы. (Подновогодние картинки)    Кривое зеркало. (Святочный рассказ)    Два романа       Роман    Письмо в редакцию    Рекламы и объявления    Тайны ста сорока четырех катастроф, или Русский Рокамболь    Гречневая каша сама себя хвалит. (Нечто спиритическое)      

ОТ РЕДАКЦИИ

      Полное собрание сочинений и писем Антона Павловича Чехова в тридцати томах -- первое научное издание литературного наследия великого русского писателя.    Оно ставит перед собой задачу дать с исчерпывающей полнотой всё, созданное Чеховым. При этом основные тексты произведений сопровождаются публикацией ранних редакций и вариантов.    При жизни автора собрание его сочинений было выпущено в десяти томах (изд. А. Ф. Маркса, 1899 -- 1902; том XI, с повестями и рассказами последних лет, вышел посмертно -- в 1906 г.). Это издание не только не было полным, хотя в переписке и личных бумагах Чехова иногда именуется так, но и не называлось собранием сочинений. По настоянию автора книги выходили под титулами: "Рассказы", "Повести и рассказы", "Пьесы".    Для книгоиздательства А. Ф. Маркса Чехов отобрал лишь часть своих сочинений, заново отредактировав их тексты. В архиве писателя сохранились вырезки из журналов и газет, а также рукописные копии рассказов и юморесок, на которых рукою автора помечено: "В полное собрание не войдет". Некоторые рассказы (около 20) Чехов исключил после того, как они были им выправлены и набраны. Однако нет оснований считать, что состав и композиция первого собрания сочинений вполне соответствовали авторской воле: связанный договором, Чехов должен был считаться как с интересами издателя, так и с требованиями цензуры. К тому же Чехову не удалось собрать всего опубликованного им в журналах и газетах 80-х годов. В результате в издание А. Ф. Маркса не вошла почти половина того, что было создано Чеховым за четверть века его литературного труда.    Не приходится сомневаться в том, что впоследствии сам Чехов изменил бы состав своего собрания сочинений. Известный библиограф П. В. Быков писал в 1910 г. М. П. Чеховой: "Есть свидетели, при которых Антон Павлович <...> сказал, что "со временем все его вещи должны увидеть свет..." (Отдел рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина).    При жизни Чехова такое издание осуществлено не было. В 1903 году А. Ф. Маркс повторил -- в виде приложения к журналу "Нива" -- первое издание, механически разбив его на шестнадцать томов. Авторизованным здесь был лишь том XII, куда вошли повести и рассказы, приготовленные Чеховым, но не включенные в предыдущее издание {Имеются в виду восемь произведений (среди них "Дама с собачкой", "В овраге", "Человек в футляре", "Крыжовник", "О любви"), не вошедшие в первое издание, поскольку общий объем их не составил 10 печатных листов -- объема, который был принят издателем для каждого тома.}, и произведения последних лет.    В 1911 г. были выпущены шесть дополнительных томов под редакцией П. В. Быкова -- новым приложением к журналу "Нива", а в 1916 г. -- еще один тон, двадцать третий. Состав издания сочинений Чехова был тем самым существенно пополнен, хотя и не стал исчерпывающим.    С матриц типографии А. Ф. Маркса сочинения А. П. Чехова были перепечатаны в 1918 году Литературно-издательским отделом Комиссариата народного просвещения.    Первая попытка выверить тексты Чехова по первоисточникам была предпринята в 12-томном издании Полного собрания сочинений под редакцией А. В. Луначарского и С. Д. Балухатого, вышедшем в 1929 г., к 25-й годовщине смерти писателя, в виде приложения к журналу "Огонек". С дополнением произведений, оставшихся в рукописях, 12-томник был повторен Государственным издательством в 1930 -- 1933 годах.    Эпистолярное наследие Чехова, впервые собранное в 6-томном издании М. П. Чеховой (1912 -- 1916), было значительно пополнено и опубликовано в 20-томном собрании сочинений и писем, выпущенном Государственным издательством художественной литературы в 1944 -- 1951 годах. Сочинения составили здесь двенадцать томов, письма -- восемь. Издание ставило своей целью "дать выверенный по рукописям и печатным изданиям полный свод сочинений Чехова, дополненный существенными текстовыми вариантами и сопровожденный историко-литературными комментариями". Оно явилось важным событием для своего времени и справедливо считалось до сих пор наиболее полным по составу и сопроводительному аппарату. Однако текстологический уровень этого издания оказался недостаточно высоким. В текстах сочинений были допущены ошибки и опечатки, а в письмах сделаны неоправданные купюры.    В новых собраниях сочинений (12 томов, 1954 -- 1057 и 1960 -- 1963) Гослитиздат отказался от принятой в 20-томнике композиции -- деления произведений Чехова на два разряда: включенное и не включенное в издание А. Ф. Маркса. Многие ошибки 20-томника были в этих изданиях выправлены.    Сказанным определяется одна из главных задач настоящего издания -- напечатать все известные произведения и письма Чехова, заново и сплошь проверив тексты по сохранившимся источникам, освободив их от разного рода искажений (цензурных, типографских, редакторских).    Вышедший к 100-летнему юбилею А. П. Чехова том "Литературного наследства" (т. 68, 1960) и публикации самых последних лет показали, что полный объел творческого наследия писателя окончательно еще не установлен. Обнаружены неизвестные ранее юморески, фельетоны, письма. Эта работа продолжалась и в процессе подготовки данного 30-томника: проведено изучение архивных фондов, сплошное обследование не только тех журналов и газет, которые традиционно связывались с именем Чехова, но и тех, где писатель мог печататься под нераскрытыми псевдонимами или анонимно. Учтены в издании и вновь найденные рукописи Чехова: автографы пьесы "Три сестры" и шутки "Юбилей", рассказов "Невеста", "Попрыгунья", "Дама с собачкой", "Шведская спичка", "Происшествие", новый список пьесы "Иванов", неопубликованные записные книжки и дневниковые записи. Впервые в истории изданий Чехова дается исчерпывающий свод первоначальных редакций и всех вариантов текста.    Издание делится на две серии: Сочинения (тома 1 -- 18) и Письма (тома 1 -- 12).    Серия сочинений строится по жанрово-хронологическому принципу. В одиннадцати томах собрана художественная проза. Рассказы, повести, юморески, очерки, литературные пародии располагаются здесь в хронологическом порядке по времени написания (или первой публикации, если дату создания не удается установить). Исключение сделано для особого жанра -- подписей к рисункам: по соображениям полиграфического порядка они собраны в третьем томе (1885 -- дата последней из юморесок этого рода). В трех томах (11 -- 13) помещены драматические произведения. В отдельные тома выделяются: книга "Остров Сахалин" (т. 14 -- 15); статьи, рецензии, заметки (т. 16); записные книжки и дневниковые записи (т. 17). Серия сочинений завершается томом, куда входят: гимназические сочинения, альбомные записи, стихи -- всё то, что не предназначалось Чеховым для печати; произведения, в отношении которых авторство Чехова нельзя считать вполне установленным (Dubia), а также написанные в соавторстве; тексты других авторов, отредактированные Чеховым (сохранилось всего несколько рукописей). Здесь же помещен сводный указатель имен, встречающихся в сочинениях Чехова.    В самостоятельных разделах каждого тома даны произведения, оставшиеся незавершенными, а также первоначальные редакции и варианты.    Тексты настоящего издания печатаются по правилам современной орфографии и пунктуации, с сохранением индивидуальных особенностей, свойственных языку Чехова.    Историко-литературные и текстологические комментарии содержат сведения об истории создания и о цензурной истории произведений Чехова, об источниках текста, об исправлениях, внесенных в основной текст по рукописям и авторизованным печатным изданиям. В примечаниях приводятся отзывы прижизненной критики и суждения современников о произведениях Чехова, даются сведения о творческой и сценической истории его пьес, о переводах его сочинений на иностранные языки.      

РАССКАЗЫ, ПОВЕСТИ, ЮМОРЕСКИ

     

ПИСЬМО К УЧЕНОМУ СОСЕДУ

Село Блины-Съедены

   Дорогой Соседушка.    Максим... (забыл как по батюшке, извените великодушно!) Извените и простите меня старого старикашку и нелепую душу человеческую за то, что осмеливаюсь Вас беспокоить своим жалким письменным лепетом. Вот уж целый год прошел как Вы изволили поселиться в нашей части света по соседству со мной мелким человечиком, а я всё еще не знаю Вас, а Вы меня стрекозу жалкую не знаете. Позвольте ж драгоценный соседушка хотя посредством сих старческих гиероглифоф познакомиться с Вами, пожать мысленно Вашу ученую руку и поздравить Вас с приездом из Санкт-Петербурга в наш недостойный материк, населенный мужиками и крестьянским народом т. е. плебейским элементом. Давно искал я случая познакомиться с Вами, жаждал, потому что наука в некотором роде мать наша родная, всё одно как и цивилизация и потому что сердечно уважаю тех людей, знаменитое имя и звание которых, увенчанное ореолом популярной славы, лаврами, кимвалами, орденами, лентами и аттестатами гремит как гром и молния по всем частям вселенного мира сего видимого и невидимого т. е. подлунного. Я пламенно люблю астрономов, поэтов, метафизиков, приват-доцентов, химиков и других жрецов науки, к которым Вы себя причисляете чрез свои умные факты и отрасли наук, т. е. продукты и плоды. Говорят, что вы много книг напечатали во время умственного сидения с трубами, градусниками и кучей заграничных книг с заманчивыми рисунками. Недавно заезжал в мои жалкие владения, в мои руины и развалины местный максимус понтифекс {верховный жрец (лат. pontifex maximus).} отец Герасим и со свойственным ему фанатизмом бранил и порицал Ваши мысли и идеи касательно человеческого происхождения и других явлений мира видимого и восставал и горячился против Вашей умственной сферы и мыслительного горизонта покрытого светилами и аэроглитами. Я не согласен с о. Герасимом касательно Ваших умственных идей, потому что живу и питаюсь одной только наукой, которую Провидение дало роду человеческому для вырытая из недр мира видимого и невидимого драгоценных металов, металоидов и бриллиантов, но все-таки простите меня, батюшка, насекомого еле видимого, если я осмелюсь опровергнуть по-стариковски некоторые Ваши идеи касательно естества природы. О. Герасим сообщил мне, что будто Вы сочинили сочинение, в котором изволили изложить не весьма существенные идеи на щот людей и их первородного состояния и допотопного бытия. Вы изволили сочинить что человек произошел от обезьянских племен мартышек орангуташек и т. п. Простите меня старичка, но я с Вами касательно этого важного пункта не согласен и могу Вам запятую поставить. Ибо, если бы человек, властитель мира, умнейшее из дыхательных существ, происходил от глупой и невежественной обезьяны то у него был бы хвост и дикий голос. Если бы мы происходили от обезьян, то нас теперь водили бы по городам Цыганы на показ и мы платили бы деньги за показ друг друга, танцуя по приказу Цыгана или сидя за решеткой в зверинце. Разве мы покрыты кругом шерстью? Разве мы не носим одеяний, коих лишены обезьяны? Разве мы любили бы и не презирали бы женщину, если бы от нее хоть немножко пахло бы обезьяной, которую мы каждый вторник видим у Предводителя Дворянства? Если бы наши прародители происходили от обезьян, то их не похоронили бы на христианском кладбище; мой прапрадед например Амвросий, живший во время оно в царстве Польском, был погребен не как обезьяна, а рядом с абатом католическим Иоакимом Шостаком, записки коего об умеренном климате и неумеренном употреблении горячих напитков хранятся еще доселе у брата моего Ивана (Маиора). Абат значит католический поп. Извените меня неука за то, что мешаюсь в Ваши ученые дела и толкую, по-своему по старчески и навязываю вам свои дикообразные и какие-то аляповатые идеи, которые у ученых и цивилизованных людей скорей помещаются в животе чем в голове. Не могу умолчать и не терплю когда ученые неправильно мыслят в уме своем и не могу не возразить Вам. О. Герасим сообщил мне, что Вы неправильно мыслите об луне т. е. об месяце, который заменяет нам солнце в часы мрака и темноты, когда люди спят, а Вы проводите электричество с места на место и фантазируете. Не смейтесь над стариком за то что так глупо пишу. Вы пишете, что на луне т. е. на месяце живут и обитают люди и племена. Этого не может быть никогда, потому что если бы люди жили на луне то заслоняли бы для нас магический и волшебный свет ее своими домами и тучными пастбищами. Без дождика люди не могут жить, а дождь идет вниз на землю, а не вверх на луну. Люди живя на луне падали бы вниз на землю, а этого не бывает. Нечистоты и помои сыпались бы на наш материк с населенной луны. Могут ли люди жить на луне, если она существует только ночью, а днем исчезает? И правительства не могут дозволить жить на луне, потому что на ней по причине далекого расстояния и недосягаемости ее можно укрываться от повинностей очень легко. Вы немножко ошиблись. Вы сочинили и напечатали в своем умном соченении, как сказал мне о. Герасим, что будто бы на самом величайшем светиле, на солнце, есть черные пятнушки. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Как Вы могли видеть на солнце пятны, если на солнце нельзя глядеть простыми человеческими глазами, и для чего на нем пятны, если и без них можно обойтиться? Из какого мокрого тела сделаны эти самые пятны, если они не сгорают? Может быть по-вашему и рыбы живут на солнце? Извените меня дурмана ядовитого, что так глупо съострил! Ужасно я предан науке! Рубль сей парус девятнадцатого столетия для меня не имеет никакой цены, наука его затемнила у моих глаз своими дальнейшими крылами. Всякое открытие терзает меня как гвоздик в спине. Хотя я невежда и старосветский помещик, а все же таки негодник старый занимаюсь наукой и открытиями, которые собственными руками произвожу и наполняю свою нелепую головешку, свой дикий череп мыслями и комплектом величайших знаний. Матушка природа есть книга, которую надо читать и видеть. Я много произвел открытий своим собственным умом, таких открытий, каких еще ни один реформатор не изобретал. Скажу без хвастовства, что я не из последних касательно образованности, добытой мозолями, а не богатством родителей т. е. отца и матери или опекунов, которые часто губят детей своих посредством богатства, роскоши и шестиэтажных жилищ с невольниками и электрическими позвонками. Вот что мой грошовый ум открыл. Я открыл, что наша великая огненная лучистая хламида солнце в день Св. Пасхи рано утром занимательно и живописно играет разноцветными цветами и производит своим чудным мерцанием игривое впечатление. Другое открытие. Отчего зимою день короткий, а ночь длинная, а летом наоборот? День зимою оттого короткий, что подобно всем прочим предметам видимым и невидимым от холода сжимается и оттого, что солнце рано заходит, а ночь от возжения светильников и фонарей расширяется, ибо согревается. Потом я открыл еще, что собаки весной траву кушают подобно овцам и что кофей для полнокровных людей вреден, потому что производит в голове головокружение, а в глазах мутный вид и тому подобное прочее. Много я сделал открытий и кроме этого хотя и не имею аттестатов и свидетельств. Приежжайте ко мне дорогой соседушко, ей-богу. Откроем что-нибудь вместе, литературой займемся и Вы меня поганенького вычислениям различным поучите.    Я недавно читал у одного Французского ученого, что львиная морда совсем не похожа на человеческий лик, как думают ученый. И насщот этого мы поговорим. Приежжайте, сделайте милость. Приежжайте хоть завтра например. Мы теперь постное едим, но для Вас будим готовить скоромное. Дочь моя Наташенька просила Вас, чтоб Вы с собой какие-нибудь умные книги привезли. Она у меня эманципе, все у ней дураки, только она одна умная. Молодеж теперь я Вам скажу дает себя знать. Дай им бог! Через неделю ко мне прибудет брат мой Иван (Маиор), человек хороший, но между нами сказать, Бурбон и наук не любит. Это письмо должен Вам доставить мой ключник Трофим ровно в 8 часов вечера. Если же привезет его пожже, то побейте его по щекам, по профессорски, нечего с этим племенем церемониться. Если доставит пожже, то значит в кабак анафема заходил. Обычай ездить к соседям не нами выдуман не нами и окончится, а потому непременно приежжайте с машинками и книгами. Я бы сам к Вам поехал, да конфузлив очень и смелости не хватает. Извените меня негодника за беспокойство.    Остаюсь уважающий Вас Войска Донского отставной урядник из дворян, ваш сосед

Василий Семи-Булатов

     

ЧТО ЧАЩЕ ВСЕГО ВСТРЕЧАЕТСЯ В РОМАНАХ, ПОВЕСТЯХ И Т. П.?

      Граф, графиня со следами когда-то бывшей красоты, сосед-барон, литератор-либерал, обеднявший дворянин, музыкант-иностранец, тупоумные лакеи, няни, гувернантки, немец-управляющий, эсквайр и наследник из Америки. Лица некрасивые, но симпатичные и привлекательные. Герой -- спасающий героиню от взбешенной лошади, сильный духом и могущий при всяком удобном случае показать силу своих кулаков.    Высь поднебесная, даль непроглядная, необъятная... непонятная, одним словом: природа!!!    Белокурые друзья и рыжие враги.    Богатый дядя, либерал или консерватор, смотря по обстоятельствам. Не так полезны для героя его наставления, как смерть.    Тетка в Тамбове.    Доктор с озабоченным лицом, подающий надежду на кризис; часто имеет палку с набалдашником и лысину. А где доктор, там ревматизм от трудов праведных, мигрень, воспаление мозга, уход за раненным на дуэли и неизбежный совет ехать на воды.    Слуга -- служивший еще старым господам, готовый за господ лезть куда угодно, хоть в огонь. Остряк замечательный.    Собака, не умеющая только говорить, попка и соловей.    Подмосковная дача и заложенное имение на юге.    Электричество, в большинстве случаев ни к селу ни к городу приплетаемое.    Портфель из русской кожи, китайский фарфор, английское седло, револьвер, не дающий осечки, орден в петличке, ананасы, шампанское, трюфели и устрицы.    Нечаянное подслушиванье как причина великих открытий.    Бесчисленное множество междометий и попыток употребить кстати техническое словцо.    Тонкие намеки на довольно толстые обстоятельства.    Очень часто отсутствие конца.    Семь смертных грехов в начале и свадьба в конце.    Конец.      

ЗА ДВУМЯ ЗАЙЦАМИ ПОГОНИШЬСЯ, НИ ОДНОГО НЕ ПОЙМАЕШЬ

      Пробило 12 часов дня, и майор Щелколобов, обладатель тысячи десятин земли и молоденькой жены, высунул свою плешивую голову из-под ситцевого одеяла и громко выругался. Вчера, проходя мимо беседки, он слышал, как молодая жена его, майорша Каролина Карловна, более чем милостиво беседовала со своим приезжим кузеном, называла своего супруга, майора Щелколобова, бараном и с женским легкомыслием доказывала, что она своего мужа не любила, не любит и любить не будет за его, Щелколобова, тупоумие, мужицкие манеры и наклонность к умопомешательству и хроническому пьянству. Такое отношение жены поразило, возмутило и привело в сильнейшее негодование майора. Он не спал целую ночь и целое утро. В голове у него кипела непривычная работа, лицо горело и было краснее вареного рака; кулаки судорожно сжимались, а в груди происходила такая возня и стукотня, какой майор и под Карсом не видал и не слыхал. Выглянув из-под одеяла на свет божий и выругавшись, он спрыгнул с кровати и, потрясая кулаками, зашагал по комнате.    -- Эй, болваны! -- крикнул он.    Затрещала дверь, и пред лицо майора предстал его камердинер, куафер и поломойка Пантелей, в одежонке с барского плеча и с щенком под мышкой. Он уперся о косяк двери и почтительно замигал глазами.    -- Послушай, Пантелей, -- начал майор, -- я хочу с тобой поговорить по-человечески, как с человеком, откровенно. Стой ровней! Выпусти из кулака мух! Вот так! Будешь ли ты отвечать мне откровенно, от глубины души, или нет?    -- Буду-с.    -- Не смотри на меня с таким удивлением. На господ нельзя смотреть с удивлением. Закрой рот! Какой же ты бык, братец! Не знаешь, как нужно вести себя в моем присутствии. Отвечай мне прямо, без запинки! Колотишь ли ты свою жену или нет?    Пантелей закрыл рот рукою и преглупо ухмыльнулся.    -- Кажинный вторник, ваше в<ысокоблагороди>е! -- пробормотал он и захихикал.    -- Очень хорошо. Чего ты смеешься? Над этим шутить нельзя! Закрой рот! Не чешись при мне: я этого не люблю. (Майор подумал.) Я полагаю, братец, что не одни только мужики наказывают своих жен. Как ты думаешь относительно этого?    -- Не одни, ваше в-е!    -- Пример!    -- В городе есть судья Петр Иваныч... Изволите знать? Я у них годов десять тому назад в дворниках состоял. Славный барин, в одно слово, то есть... а как подвыпимши, то бережись. Бывало, как придут подвыпимши, то и начнут кулачищем в бок барыню подсаживать. Штоб мне провалиться на ентом самом месте, коли не верите! Да и меня за конпанию ни с того ни с сего в бок, бывало, саданут. Бьют барыню да и говорят: "Ты, говорят, дура, меня не любишь, так я тебя, говорят, за это убить желаю и твоей жисти предел положить..."    -- Ну, а она что?    -- Простите, говорит.    -- Ну? Ей-богу? Да это отлично!    И майор от удовольствия потер себе руки.    -- Истинная правда-с, ваше в-е! Да как и не бить, ваше в-е? Вот, например, моя... Как не побить! Гармонийку ногой раздавила да барские пирожки поела... Нешто это возможно? Гм!..    -- Да ты, болван, не рассуждай! Чего рассуждаешь? Ведь умного ничего не сумеешь сказать? Не берись не за свое дело! Что барыня делает?    -- Спят.    -- Ну, что будет, то будет! Поди, скажи Марье, чтобы разбудила барыню и просила ее ко мне... Постой!.. Как на твой взгляд? Я похож на мужика?    -- Зачем вам походить, ваше в-е? Откудова это видно, штоб барин на мужика похож был? И вовсе нет!    Пантелей пожал плечами, дверь опять затрещала, и он вышел, а майор с озабоченной миной на лице начал умываться и одеваться.    -- Душенька! -- сказал одевшийся майор самым что ни на есть разъехидственным тоном вошедшей к нему хорошенькой двадцатилетней майорше, -- не можешь ли ты уделить мне часок из твоего столь полезного для нас времени?    -- С удовольствием, мой друг! -- ответила майорша и подставила свой лоб к губам майора.    -- Я, душенька, хочу погулять, по озеру покататься... Не можешь ли ты из своей прелестной особы составить мне приятнейшую компанию?    -- А не жарко ли будет? Впрочем, изволь, папочка, я с удовольствием. Ты будешь грести, а я рулем править. Не взять ли нам с собой закусок? Я ужасно есть хочу...    -- Я уже взял закуску, -- ответил майор и ощупал в своем кармане плетку.    Через полчаса после этого разговора майор и майорша плыли на лодке к средине озера. Майор потел над веслами, а майорша управляла рулем. "Какова? Какова? Какова?" -- бормотал майор, свирепо поглядывая на замечтавшуюся жену и горя от нетерпения. "Стой!" -- забасил он, когда лодка достигла середины. Лодка остановилась. У майора побагровела физиономия и затряслись поджилки.    -- Что с тобой, Аполлоша? -- спросила майорша, с удивлением глядя на мужа.    -- Так я, -- забормотал он, -- баааран? Так я... я... кто я? Так я тупоумен? Так ты меня не любила и любить не будешь? Так ты... я...    Майор зарычал, простер вверх длани, потряс в воздухе плетью и в лодке... o tempora, o mores!.. {о времена, о нравы! (лат.).} поднялась страшная возня, такая возня, какую не только описать, но и вообразить едва ли возможно. Произошло то, чего не в состоянии изобразить даже художник, побывавший в Италии и обладающий самым пылким воображением... Не успел майор Щелколобов почувствовать отсутствие растительности на голове своей, не успела майорша воспользоваться вырванной из рук супруга плетью, как перевернулась лодка и...    В это время на берегу озера прогуливался бывший ключник майора, а ныне волостной писарь Иван Павлович и, в ожидании того блаженного времени, когда деревенские молодухи выйдут на озеро купаться, посвистывал, покуривал и размышлял о цели своей прогулки. Вдруг он услышал раздирающий душу крик. В этом крике он узнал голос своих бывших господ. "Помогите!" -- кричали майор и майорша. Писарь, не долго думая, сбросил с себя пиджак, брюки и сапоги, перекрестился трижды и поплыл на помощь к средине озера. Плавал он лучше, чем писал и разбирал писанное, а потому через какие-нибудь три минуты был уже возле погибавших. Иван Павлович подплыл к погибавшим и стал втупик.    "Кого спасать? -- подумал он. -- Вот черти!" Двоих спасать ему было совсем не под силу. Для него достаточно было и одного. Он скорчил на лице своем гримасу, выражавшую величайшее недоумение, я начал хвататься то за майора, то за майоршу.    -- Кто-нибудь один! -- сказал он. -- Обоих вас куда мне взять? Что я, кашалот, что ли?    -- Ваня, голубчик, спаси меня, -- пропищала дрожащая майорша, держась за фалду майора, -- меня спаси! Если меня спасешь, то я выйду за тебя замуж! Клянусь всем для меня святым! Ай, ай, я утопаю!    -- Иван! Иван Павлович! По-рыцарски!.. того! -- забасил, захлебываясь, майор. -- Спаси, братец! Рубль на водку! Будь отцом-благодетелем, не дай погибнуть во цвете лет... Озолочу с ног до головы... Да ну же, спасай! Какой же ты, право... Женюсь на твоей сестре Марье... Ей-богу, женюсь! Она у тебя красавица. Майоршу не спасай, чёрт с ней! Не спасешь меня -- убью, жить не позволю!    У Ивана Павловича закружилась голова, и он чуть-чуть не пошел ко дну. Оба обещания казались ему одинаково выгодными -- одно другого лучше. Что выбирать? А время не терпит! "Спасу-ка обоих! -- порешил он. -- С двоих получать лучше, чем с одного. Вот это так, ей-богу. Бог не выдаст, свинья не съест. Господи благослови!" Иван Павлович перекрестился, схватил под правую руку майоршу, а указательным пальцем той же руки за галстух майора и поплыл, кряхтя, к берегу. "Ногами болтайте!" -- командовал он, гребя левой рукой и мечтая о своей блестящей будущности. "Барыня -- жена, майор -- зять... Шик! Гуляй, Ваня! Вот когда пирожных наемся да дорогие цыгары курить будем! Слава тебе, господи!" Трудно было Ивану Павловичу тянуть одной рукой двойную ношу и плыть против ветра, но мысль о блестящей будущности поддержала его. Он, улыбаясь и хихикая от счастья, доставил майора и майоршу на сушу. Велика была его радость. Но, увидев майора и майоршу, дружно вцепившихся друг в друга, он... вдруг побледнел, ударил себя кулаком по лбу, зарыдал и не обратил внимания на девок, которые, вылезши из воды, густою толпой окружали майора и майоршу и с удивлением посматривали на храброго писаря.    На другой день Иван Павлович, по проискам майора, был удален из волостного правления, а майорша изгнала из своих апартаментов Марью с приказом отправляться ей "к своему милому барину".    -- О, люди, люди! -- вслух произносил Иван Павлович, гуляя по берегу рокового пруда, -- что же благодарностию вы именуете?      

КАНИКУЛЯРНЫЕ РАБОТЫ ИНСТИТУТКИ НАДЕНЬКИ N

  

По русскому языку.

      а) Пять примеров на "Сочетание предложений".       1) "Недавно Росия воевала с Заграницей, при чем много было убито турков".    2) "Железная дорога шипит, везет людей и зделана из железа и матерьялов".    3) "Говядина делается из быков и коров, баранина из овечек и баранчиков".    4) "Папу обошли на службе и не дали ему ордена, а он рассердился и вышел в отставку по домашним обстоятельствам".    5) "Я обожаю свою подругу Дуню Пешеморепереходященскую за то, что она прилежна и внимательна во время уроков и умеет представлять гусара Николая Спиридоныча".       б) Примеры на "Согласование слов".       1) "В великий пост священники и дьяконы не хотят венчать новобрачных".    2) "Мужики живут на даче зиму и лето, бьют лошадей, но ужасно не чисты, потому что закапаны дегтем и не нанимают горничных и швейцаров".    3) "Родители выдают девиц замуж за военных, которые имеют состояние и свой дом".    4) "Мальчик, почитай своих папу и маму -- и за это ты будешь хорошеньким и будешь любим всеми людьми на свете".    5) "Он ахнуть не успел, как на него медведь насел".       в) Сочинение       "Как я провела каникулы?    Как только я выдержала экзамены, то сейчас же поехала с мамой, мебелью и братом Иоанном, учеником третьего класса гимназии, на дачу. К нам съехались: Катя Кузевич с мамой и папой, Зина, маленький Егорушка, Наташа и много других моих подруг, которые со мной гуляли и вышивали на свежем воздухе. Было много мужчин, но мы, девицы, держали себя в стороне и не обращали на них никакого внимания. Я прочла много книг и между прочим Мещерского, Майкова, Дюму, Ливанова, Тургенева и Ломоносова. Природа была в великолепии. Молодые деревья росли очень тесно, ничей топор еще не коснулся до их стройных стволов, не густая, ко почти сплошная тень ложилась от мелких листьев на мягкую и тонкую траву, всю испещренную золотыми головками куриной слепоты, белыми точками лесных колокольчиков и малиновыми крестиками гвоздики (похищено из "Затишья" Тургенева). Солнце то восходило, то заходило. На том месте, где была заря, летела стая птиц. Где-то пастух пас свои стада и какие-то облака носились немножко ниже неба. Я ужасно люблю природу. Мой папа всё лето был озабочен: негодный банк ни с того ни с сего хотел продать наш дом, а мама всё ходила за папой и боялась, чтобы он на себя рук не наложил. А если же я и провела хорошо каникулы, так это потому, что занималась наукой и вела себя хорошо. Конец".   

Арифметика.

      Задача. Три купца взнесли для одного торгового предприятия капитал, на который, через год, было получено 8000 руб. прибыли. Спрашивается: сколько получил каждый из них, если первый взнес 35000, второй 50000, а третий 70000?    Решение. Чтобы решить эту задачу, нужно сперва узнать, кто из них больше всех взнес, а для этого нужно все три числа повычитать одно из другого, и получим, следовательно, что третий купец взнес больше всех, потому что он взнес не 35000 и не 50000, а 70000. Хорошо. Теперь узнаем, сколько из них каждый получил, а для этого разделим 8000 на три части так, чтоб самая большая часть пришлась третьему. Делим: 3 в восьми содержится 2 раза. 3x2=6. Хорошо. Вычтем 6 из восьми и получим 2. Сносим нолик. Вычтем 18 из 20 и получим еще раз 2. Сносим нолик и так далее до самого конца. Выйдет то, что мы получим 2666 2/3, которая и есть то, что требуется доказать, то есть каждый купец получил 2666 2/3 руб., а третий, должно быть, немножко больше".

Подлинность удостоверяет -- Чехонте

     

ПАПАША

      Тонкая, как голландская сельдь, мамаша вошла в кабинет к толстому и круглому, как жук, папаше и кашлянула. При входе ее с колен папаши спорхнула горничная и шмыгнула за портьеру; мамаша не обратила на это ни малейшего внимания, потому что успела уже привыкнуть к маленьким слабостям папаши и смотрела на них с точки зрения умной жены, понимающей своего цивилизованного мужа.    -- Пампушка, -- сказала она, садясь на папашины колени, -- я пришла к тебе, мой родной, посоветоваться. Утри свои губы, я хочу поцеловать тебя.    Папаша замигал глазами и вытер рукавом губы.    -- Что тебе? -- спросил он.    -- Вот что, папочка... Что нам делать с нашим сыном?    -- А что такое?    -- А ты не знаешь? Боже мой! Как вы все, отцы, беспечны! Это ужасно! Пампушка, да будь же хоть отцом наконец, если не хочешь... не можешь быть мужем!    -- Опять свое! Слышал тысячу раз уж!    Папаша сделал нетерпеливое движение, и мамаша чуть было не упала с колен папаши.    -- Все вы, мужчины, таковы, не любите слушать правды.    -- Ты про правду пришла рассказывать или про сына?    -- Ну, ну, не буду... Пампуша, сын наш опять нехорошие отметки из гимназии принес.    -- Ну, так что ж?    -- Как что ж? Ведь его не допустят к экзамену! Он не перейдет в четвертый класс!    -- Пускай не переходит. Невелика беда. Лишь бы учился да дома не баловался.    -- Ведь ему, папочка, пятнадцать лет! Можно ли в таких летах быть в третьем классе? Представь, этот негодный арифметик опять ему вывел двойку... Ну, на что это похоже?    -- Выпороть нужно, вот на что похоже.    Мамаша мизинчиком провела по жирным губам папаши, и ей показалось, что она кокетливо нахмурила бровки.    -- Нет, пампушка, о наказаниях мне не говори... Сын наш не виноват... Тут интрига... Сын наш, нечего скромничать, так развит, что невероятно, чтобы он не знал какой-нибудь глупой арифметики. Он всё прекрасно знает, в этом я уверена!    -- Шарлатан он, вот что-с! Ежели б поменьше баловался да побольше учился... Сядь-ка, мать моя, на стул... Не думаю, чтоб тебе удобно было сидеть на моих коленях.    Мамаша спорхнула с колен папаши, и ей показалось, что она лебединым шагом направилась к креслу.    -- Боже, какое бесчувствие! -- прошептала она, усевшись и закрыв глаза. -- Нет, ты не любишь сына! Наш сын так хорош, так умен, так красив... Интрига, интрига! Нет, он не должен оставаться на второй год, я этого не допущу!    -- Допустишь, коли негодяй скверно учится... Эх, вы, матери!.. Ну, иди с богом, а я тут кое-чем должен... позаняться...    Папаша повернулся к столу, нагнулся к какой-то бумажке и искоса, как собака на тарелку, посмотрел на портьеру.    -- Папочка, я не уйду... я не уйду! Я вижу, что я тебе в тягость, но потерпи... Папочка, ты должен сходить к учителю арифметики и приказать ему поставить нашему сыну хорошую отметку... Ты ему должен сказать, что сын наш хорошо знает арифметику, что он слаб здоровьем, а потому и не может угождать всякому. Ты принудь учителя. Можно ли мужчине сидеть в третьем классе? Постарайся, пампуша! Представь, Софья Николаевна нашла, что сын наш похож на Париса!    -- Для меня это очень лестно, но не пойду! Некогда мне шляться.    -- Нет, пойдешь, папочка!    -- Не пойду... Слово твердо... Ну, уходи с богом, душенька... Мне бы заняться нужно вот тут кое-чем...    -- Пойдешь!    Мамаша поднялась и возвысила голос.    -- Не пойду!    -- Пойдешь!! -- крикнула мамаша, -- а если не пойдешь, если не захочешь пожалеть своего единственного сына, то...    Мамаша взвизгнула и жестом взбешенного трагика указала на портьеру... Папаша сконфузился, растерялся, ни к селу ни к городу запел какую-то песню и сбросил с себя сюртук... Он всегда терялся и становился совершенным идиотом, когда мамаша указывала ему на его портьеру. Он сдался. Позвали сына и потребовали от него слова. Сынок рассердился, нахмурился, насупился и сказал, что он арифметику знает лучше самого учителя и что он не виноват в том, что на этом свете пятерки получаются одними только гимназистками, богачами да подлипалами. Он разрыдался и сообщил адрес учителя арифметики во всех подробностях. Папаша побрился, поводил у себя по лысине гребнем, оделся поприличнее и отправился "пожалеть единственного сына".    По обыкновению большинства папашей, он вошел к учителю арифметики без доклада. Каких только вещей не увидишь и не услышишь, вошедши без доклада! Он слышал, как учитель сказал своей жене: "Дорого ты стоишь мне, Ариадна!.. Прихоти твои не имеют пределов!" И видел, как учительша бросилась на шею к учителю и сказала: "Прости меня! Ты мне дешево стоишь, но я тебя дорого ценю!" Папаша нашел, что учительша очень хороша собой и что будь она совершенно одета, она не была бы так прелестна.    -- Здравствуйте! -- сказал он, развязно подходя к супругам и шаркая ножкой. Учитель на минуту растерялся, а учительша вспыхнула и с быстротою молнии шмыгнула в соседнюю комнату.    -- Извините, -- начал папаша с улыбочкой, -- я, может быть, того... вас в некотором роде обеспокоил... Очень хорошо понимаю... Здоровы-с? Честь имею рекомендоваться... Не из безызвестных, как видите... Тоже служака... Ха-ха-ха! Да вы не беспокойтесь!    Г-н учитель чуточку, приличия ради, улыбнулся и вежливо указал на стул. Папаша повернулся на одной ножке и сел.    -- Я, -- продолжал он, показывая г. учителю свои золотые часы, -- пришел с вами поговорить-с... Мм-да... Вы, конечно, меня извините... Я по-ученому выражаться не мастер. Наш брат, знаете ли, всё спроста... Ха-ха-ха! Вы в университете обучались?    -- Да, в университете.    -- Так-ссс!.. Н-ну, да... А сегодня тепло-с... Вы, Иван Федорыч, моему сынишке двоек там наставили... Мм... да... Но это ничего, знаете... Кто чего достоин... Ему же дань -- дань, ему же урок -- урок... Хе-хе-хе!.. Но, знаете ли, неприятно. Неужели мой сын плохо арифметику понимает?    -- Как вам сказать? Не то, чтобы плохо, но, знаете ли, не занимается. Да, он плохо знает.    -- Почему же он плохо знает?    Учитель сделал большие глаза.    -- Как почему? -- сказал он. -- Потому, что плохо знает и не занимается.    -- Помилуйте, Иван Федорыч! Сын мой превосходно занимается! Я сам с ним занимаюсь... Он ночи сидит... Он всё отлично знает... Ну, а что пошаливает... Ну, да ведь это молодость... Кто из нас не был молод? Я вас не обеспокоил?    -- Помилуйте, что вы?.. Очень вам благодарен даже... Вы, отцы, такие редкие гости у нас, педагогов... Впрочем, это показывает на то, как вы сильно нам доверяете; а главное во всем -- это доверие.    -- Разумеется... Главное -- не вмешиваемся... Значит, сын мой не перейдет в IV класс?    -- Да. У него ведь не по одной только арифметике годовая двойка?    -- Можно будет и к другим съездить. Ну, а насчет арифметики?.. Хххе!.. Исправите?    -- Не могу-с! (Учитель улыбнулся.) Не могу-с!.. Я желал, чтобы сын ваш перешел, я старался всеми силами, но ваш сын не занимается, говорит дерзости... Мне несколько раз приходилось иметь с ним неприятности.    -- М-молод... Что поделаешь?! Да вы уж переправьте на троечку!    -- Не могу!    -- Да ну, пустяки!.. Что вы мне рассказываете? Как будто бы я не знаю, что можно, чего нельзя. Можно, Иван Федорыч!    -- Не могу! Что скажут другие двоечники? Несправедливо, как ни поверните дело. Ей-ей, не могу!    Папаша мигнул одним глазом.    -- Можете, Иван Федорыч! Иван Федорыч! Не будем долго рассказывать! Не таково дело, чтобы о нем три часа балясы точить... Вы скажите мне, что вы по-своему, по-ученому, считаете справедливым? Ведь мы знаем, что такое ваша справедливость. Хе-хе-хе! Говорили бы прямо, Иван Федорыч, без экивок! Вы ведь с намерением поставили двойку... Где же тут справедливость?    Учитель сделал большие глаза и... только; а почему он не обиделся -- это останется для меня навсегда тайною учительского сердца.    -- С намерением, -- продолжал папаша. -- Вы гостя ожидали-с. Ха-хе-ха-хе!.. Что ж? Извольте-с!.. Я согласен... Ему же дань -- дань... Понимаю службу, как видите... Как ни прогрессируйте там, а... все-таки, знаете... ммда... старые обычаи лучше всего, полезнее... Чем богат, тем и рад.    Папаша с сопеньем вытащил из кармана бумажник, и двадцатипятирублевка потянулась к кулаку учителя.    -- Извольте-с!    Учитель покраснел, съежился и... только. Почему он не указал папаше на дверь -- для меня останется навсегда тайной учительского сердца...    -- Вы, -- продолжал папаша, -- не конфузьтесь... Ведь я понимаю... Кто говорит, что не берет, -- тот берет... Кто теперь не берет? Нельзя, батенька, не брать... Не привыкли еще, значит? Пожалуйте-с!    -- Нет, ради бога...    -- Мало? Ну, больше дать не могу... Не возьмете?    -- Помилуйте!..    -- Как прикажете... Ну, а уж двоечку исправьте!.. Не так я прошу, как мать... Плачет, знаете ли... Сердцебиение там и прочее...    -- Вполне сочувствую вашей супруге, но не могу.    -- Если сын не перейдет в IV класс, то... что же будет?.. Ммда... Нет, уж вы переведите его!    -- Рад бы, но не могу... Прикажете папиросу?    -- Гранд мерси... Перевести бы не мешало... А в каком чине состоите?    -- Титулярный... Впрочем, по должности VIII-го класса. Кгм!..    -- Так-ссс... Ну, да мы с вами поладим... Единым почерком пера, а? идет? Хе-хе!..    -- Не могу-с, хоть убейте, не могу!    Папаша немного помолчал, подумал и опять наступил на г. учителя. Наступление продолжалось еще очень долго. Учителю пришлось раз двадцать повторить свое неизменное "не могу-с". Наконец папаша надоел учителю и стал больше невыносим. Он начал лезть целоваться, просил проэкзаменовать е г о по арифметике, рассказал несколько сальных анекдотов и зафамильярничал. Учителя затошнило.    -- Ваня, тебе пора ехать! -- крикнула из другой комнаты учительша. Папаша понял, в чем дело, и своею широкою фигуркой загородил г. учителю дверь. Учитель выбился из сил и начал ныть. Наконец ему показалось, что он придумал гениальнейшую вещь.    -- Вот что, -- сказал он папаше. -- Я тогда только исправлю вашему сыну годовую отметку, когда и другие мои товарищи поставят ему по тройке по своим предметам.    -- Честное слово?    -- Да, я исправлю, если они исправят.    -- Дело! Руку вашу! Вы не человек, а -- шик! Я им скажу, что вы уже исправили. Идет девка за парубка! Бутылка шампанского за мной. Ну, а когда их можно застать у себя?    -- Хоть сейчас.    -- Ну, а мы, разумеется, будем знакомы? Заедете когда-нибудь на часок попросту?    -- С удовольствием. Будьте здоровы!    -- Оревуар! {До свидания! (франц. au revoir).} Хе-хе-хе-хмы!.. Ох, молодой человек, молодой человек!.. Прощайте!.. Вашим господам товарищам, разумеется, от вас поклон? Передам. Вашей супруге от меня почтительное резюме... Заходите же!    Папаша шаркнул ножкой, надел шляпу и улетучился.    "Славный малый, -- подумал г. учитель, глядя вслед уходившему папаше. -- Славный малый! Что у него на душе, то и на языке. Прост и добр, как видно... Люблю таких людей".    В тот же день вечером у папаши на коленях опять сидела мамаша (а уж после нее сидела горничная). Папаша уверял ее, что "сын наш" перейдет и что ученых людей не так уломаешь деньгами, как приятным обхождением и вежливеньким наступлением на горло.      

МОЙ ЮБИЛЕЙ

      Юноши и девы!    Три года тому назад я почувствовал присутствие того священного пламени, за которое был прикован к скале Прометей... И вот три года я щедрою рукою рассылаю во все концы моего обширного отечества свои произведения, прошедшие сквозь чистилище упомянутого пламени. Писал я прозой, писал стихами, писал на всякие меры, манеры и размеры, задаром и за деньги, писал во все журналы, но... увы!!!... мои завистники находили нужным не печатать моих произведений, а если и печатать, то непременно в "почтовых ящиках". Полсотни почтовых марок посеял я на "Ниве", сотню утопил в "Неве", с десяток пропалил на "Огоньке", пять сотен просадил на "Стрекозе". Короче: всех ответов из всех редакций получил я от начала моей литературной деятельности до сего дня ровно две тысячи! Вчера я получил последний из них, подобный по содержанию всем остальным. Ни в одном ответе не было даже и намека на "да". Юноши и девы! Материальная сторона каждой моей посылки в редакцию обходилась мне, по меньшей мере, в гривенник; следовательно, на литературное препровождение времени просадил я 200 руб. А ведь за 200 руб. можно купить лошадь! Доходов в год я имею 800 франков, только... Поймите!!! И я должен был голодать за то, что воспевал природу, любовь, женские глазки, за то, что пускал ядовитые стрелы в корыстолюбие надменного Альбиона; за то, что делился своим пламенем с... гг., писавшими мне ответы... Две тысячи ответов -- двести с лишним рублей, и ни одного "да"! Тьфу! и вместе с тем поучительная материя. Юноши и девы! Праздную сегодня свой юбилей получения двухтысячного ответа, поднимаю бокал за окончание моей литературной деятельности и почиваю на лаврах. Или укажите мне на другого, получившего в три года столько же "нет", или становите меня на незыблемый пьедестал!

Прозаический поэт

     

ТЫСЯЧА ОДНА СТРАСТЬ, или СТРАШНАЯ НОЧЬ
(Роман в одной части с эпилогом)

  

Посвящаю Виктору Гюго

   На башне св. Ста сорока шести мучеников пробила полночь. Я задрожал. Настало время. Я судорожно схватил Теодора за руку и вышел с ним на улицу. Небо было темно, как типографская тушь. Было темно, как в шляпе, надетой на голову. Темная ночь -- это день в ореховой скорлупе. Мы закутались в плащи и отправились. Сильный ветер продувал нас насквозь. Дождь и снег -- эти мокрые братья -- страшно били в наши физиономии. Молния, несмотря на зимнее время, бороздила небо по всем направлениям. Гром, грозный, величественный спутник прелестной, как миганье голубых глаз, быстрой, как мысль, молнии, ужасающе потрясал воздух. Уши Теодора засветились электричеством. Огни св. Эльма с треском пролетали над нашими головами. Я взглянул наверх. Я затрепетал. Кто не трепещет пред величием природы? По небу пролетело несколько блестящих метеоров. Я начал считать их и насчитал 28. Я указал на них Теодору.    -- Нехорошее предзнаменование! -- пробормотал он, бледный, как изваяние из каррарского мрамора.    Ветер стонал, выл, рыдал... Стон ветра -- стон совести, утонувшей в страшных преступлениях. Возле нас громом разрушило и зажгло восьмиэтажный дом. Я слышал вопли, вылетавшие из него. Мы прошли мимо. До горевшего ли дома мне было, когда у меня в груди горело полтораста домов? Где-то в пространстве заунывно, медленно, монотонно звонил колокол. Была борьба стихий. Какие-то неведомые силы, казалось, трудились над ужасающею гармониею стихии. Кто эти силы? Узнает ли их когда-нибудь человек?    Пугливая, но дерзкая мечта!!!    Мы крикнули кошэ. Мы сели в карету и помчались. Кошэ -- брат ветра. Мы мчались, как смелая мысль мчится в таинственных извилинах мозга. Я всунул в руку кошэ кошелек с золотом. Золото помогло бичу удвоить быстроту лошадиных ног.    -- Антонио, куда ты меня везешь? -- простонал Теодор. -- Ты смотришь злым гением... В твоих черных глазах светится ад... Я начинаю бояться...    Жалкий трус!! Я промолчал. Он любил е е. О н а любила страстно его... Я должен был убить его, потому что любил больше жизни ее. Я любил е е и ненавидел его. Он должен был умереть в эту страшную ночь и заплатить смертью за свою любовь. Во мне кипели любовь и ненависть. Они были вторым моим бытием. Эти две сестры, живя в одной оболочке, производят опустошение: они -- духовные вандалы.    -- Стой! -- сказал я кошэ, когда карета подкатила к цели.    Я и Теодор выскочили. Из-за туч холодно взглянула на нас луна. Луна -- беспристрастный, молчаливый свидетель сладостных мгновений любви и мщения. Она должна была быть свидетелем смерти одного из нас. Пред нами была пропасть, бездна без дна, как бочка преступных дочерей Даная. Мы стояли у края жерла потухшего вулкана. Об этом вулкане ходят в народе страшные легенды. Я сделал движение коленом, и Теодор полетел вниз, в страшную пропасть. Жерло вулкана -- пасть земли.    -- Проклятие!!! -- закричал он в ответ на мое проклятие.    Сильный муж, ниспровергающий своего врага в кратер вулкана из-за прекрасных глаз женщины, -- величественная, грандиозная и поучительная картина! Недоставало только лавы!    Кошэ. Кошэ -- статуя, поставленная роком невежеству. Прочь рутина! Кошэ последовал за Теодором. Я почувствовал, что в груди у меня осталась одна только любовь. Я пал лицом на землю и заплакал от восторга. Слезы восторга -- результат божественной реакции, производимой в недрах любящего сердца. Лошади весело заржали. Как тягостно быть не человеком! Я освободил их от животной, страдальческой жизни. Я убил их. Смерть есть и оковы и освобождение от оков.    Я зашел в гостиницу "Фиолетового гиппопотама" и выпил пять стаканов доброго вина.    Через три часа после мщения я был у дверей ее квартиры. Кинжал, друг смерти, помог мне по трупам добраться до ее дверей. Я стал прислушиваться. Она не спала. Она мечтала. Я слушал. Она молчала. Молчание длилось часа четыре. Четыре часа для влюбленного -- четыре девятнадцатых столетия! Наконец она позвала горничную. Горничная прошла мимо меня. Я демонически взглянул на нее. Она уловила мой взгляд. Рассудок оставил ее. Я убил ее. Лучше умереть, чем жить без рассудка.    -- Анета! -- крикнула она. -- Что это Теодор нейдет? Тоска грызет мое сердце. Меня душит какое-то тяжелое предчувствие. О Анета! сходи за ним. Он наверно кутит теперь вместе с безбожным, ужасным Антонио!.. Боже, кого я вижу?! Антонио!    Я вошел к ней. Она побледнела.    -- Подите прочь! -- закричала она, и ужас исказил ее благородные, прекрасные черты.    Я взглянул на нее. Взгляд есть меч души. Она пошатнулась. В моем взгляде она увидела всё: и смерть Теодора, и демоническую страсть, и тысячу человеческих желаний... Поза моя -- было величие. В глазах моих светилось электричество. Волосы мои шевелились и стояли дыбом. Она видела пред собою демона в земной оболочке. Я видел, что она залюбовалась мной. Часа четыре продолжалось гробовое молчание и созерцание друг друга. Загремел гром, и она пала мне на грудь. Грудь мужчины -- крепость женщины. Я сжал ее в своих объятиях. Оба мы крикнули. Кости ее затрещали. Гальванический ток пробежал по нашим телам. Горячий поцелуй...    Она полюбила во мне демона. Я хотел, чтобы она полюбила во мне ангела. "Полтора миллиона франков отдаю бедным!" -- сказал я. Она полюбила во мне ангела и заплакала. Я тоже заплакал. Что это были за слезы!!! Через месяц в церкви св. Тита и Гортензии происходило торжественное венчание. Я венчался с ней. Она венчалась со мной. Бедные нас благословляли! Она упросила меня простить врагов моих, которых я ранее убил. Я простил. С молодою женой я уехал в Америку. Молодая любящая жена была ангелом в девственных лесах Америки, ангелом, пред которым склонялись львы и тигры. Я был молодым тигром. Через три года после нашей свадьбы старый Сам носился уже с курчавым мальчишкой. Мальчишка был более похож на мать, чем на меня. Это меня злило. Вчера у меня родился второй сын... и сам я от радости повесился... Второй мой мальчишка протягивает ручки к читателям и просит их не верить его папаше, потому что у его папаши не было не только детей, но даже и жены. Папаша его боится женитьбы, как огня. Мальчишка мой не лжет. Он младенец. Ему верьте. Детский возраст -- святой возраст. Ничего этого никогда не было... Спокойной ночи!      

ЗА ЯБЛОЧКИ

      Между Понтом Эвксинским и Соловками, под соответственным градусом долготы и широты, на своем черноземе с давних пор обитает помещичек Трифон Семенович. Фамилия Трифона Семеновича длинна, как слово "естествоиспытатель", и происходит от очень звучного латинского слова, обозначающего единую из многочисленнейших человеческих добродетелей. Число десятин его чернозема есть 3000. Имение его, потому что оно имение, а он -- помещик, заложено и продается. Продажа его началась еще тогда, когда у Трифона Семеновича лысины не было, тянется до сих пор и, благодаря банковскому легковерию да Трифона Семеновича изворотливости, ужасно плохо клеится. Банк этот когда-нибудь да лопнет, потому что Трифон Семенович, подобно себе подобным, имя коим легион, рубли взял, а процентов не платит, а если и платит кое-когда, то платит с такими церемониями, с какими добрые люди подают копеечку за упокой души и на построение. Если бы сей свет не был сим светом, а называл бы вещи настоящим их именем, то Трифона Семеновича звали бы не Трифоном Семеновичем, а иначе; звали бы его так, как зовут вообще лошадей да коров. Говоря откровенно, Трифон Семенович -- порядочная-таки скотина. Приглашаю его самого согласиться с этим. Если до него дойдет это приглашение (он иногда почитывает "Стрекозу"), то он, наверно, не рассердится, ибо он, будучи человеком понимающим, согласится со мною вполне, да, пожалуй, еще пришлет мне осенью от щедрот своих десяток антоновских яблочков за то, что я его длинной фамилии по миру не пустил, а ограничился на этот раз одними только именем и отечеством. Описывать все добродетели Трифона Семеновича я не стану: материя длинная. Чтобы вместить всего Трифона Семеновича с руками и ногами, нужно просидеть над писанием по крайней мере столько, сколько просидел Евгений Сю над своим толстым и длинным "Вечным жидом". Я не коснусь ни его плутней в преферансе, ни политики его, в силу которой он не платит ни долгов, ни процентов, ни его проделок над батюшкою и дьячком, ниже прогулок его верхом по деревне в костюме времен Каина и Авеля, а ограничусь одной только сценкой, характеризующей его отношения к людям, в похвалу которых его тричетвертивековой опыт сочинил следующую скороговорку: "Мужички, простачки, чудачки, дурачки проигрались в дурачки".    В одно прекрасное во всех отношениях утро (дело происходило в конце лета) Трифон Семенович прогуливался по длинным и коротким аллеям своего роскошного сада. Всё, что вдохновляет господ поэтов, было рассыпано вокруг него щедрою рукою в огромном количестве и, казалось, говорило и пело: "На, бери, человече! Наслаждайся, пока еще не явилась осень!" Но Трифон Семенович не наслаждался, потому что он далеко не поэт, так и к тому же в это утро душа его с особенною жадностью вкушала хладный сон, как это делала она всегда, когда хозяин ее чувствовал себя в проигрыше. Позади Трифона Семеновича шествовал его верный вольнонаемник, Карпушка, старикашка лет шестидесяти, и посматривал по сторонам. Этот Карпушка своими добродетелями чуть ли не превосходит самого Трифона Семеновича. Он прекрасно чистит сапоги, еще лучше вешает лишних собак, обворовывает всех и вся и бесподобно шпионит. Вся деревня, с легкой руки писаря, величает его "опричником". Редкий день проходит без того, чтобы мужики и соседи не жаловались Трифону Семеновичу на нравы и обычаи Карпушки; но жалобы эти оставляются втуне, потому что Карпушка незаменим в хозяйстве Трифона Семеновича. Трифон Семенович, когда идет гулять, всегда берет с собою верного своего Карпа: и безопаснее и веселее. Карпушка носит в себе неистощимый источник разного рода россказней, прибауток, побасенок и обладает неумением молчать. Он всегда рассказывает что-нибудь и молчит только тогда, когда слушает что-нибудь интересное. В описываемое утро шел он позади своего барина и рассказывал ему длинную историю о том как, какие-то два гимназиста в белых картузах ехали с ружьями мимо сада и умоляли его, Карпушку, пустить их в сад поохотиться, как прельщали его эти два гимназиста полтинником, и как он, очень хорошо зная, кому служит, с негодованием отверг полтинник и спустил на гимназистов Каштана и Серка. Кончив эту историю, он начал было в ярких красках изображать возмутительный образ жизни деревенского фельдшера, но изображение не удалось, потому что до ушей Карпушки из чащи яблонь и груш донесся подозрительный шорох. Услышав шорох, Карпушка удержал свой язык, навострил уши и стал прислушиваться. Убедившись в том, что шорох есть и что этот шорох подозрителен, он дернул своего барина за полу и стрелой помчался по направлению к шороху. Трифон Семенович, предчувствуя скандальчик, встрепенулся, засеменил своими старческими ножками и побежал вслед за Карпушкой. И было зачем бежать...    На окраине сада, под старой ветвистой яблоней, стояла крестьянская девка и жевала; подле нее на коленях ползал молодой широкоплечий парень и собирал на земле сбитые ветром яблоки; незрелые он бросал в кусты, а спелые любовно подносил на широкой серой ладони своей Дульцинее. Дульцинея, по-видимому, не боялась за свой желудок и ела яблочки не переставая и с большим аппетитом, а парень, ползая и собирая, совершенно забыл про себя и имел в виду исключительно одну только Дульцинею.    -- Да ты с дерева сорви! -- подзадоривала шёпотом девка.    -- Страшно.    -- Чего страшно?! Опришник, небось, в кабаке...    Парень приподнялся, подпрыгнул, сорвал с дерева одно яблоко и подал его девке. Но парню и его девке, как и древле Адаму и Еве, не посчастливилось с этим яблочком. Только что девка откусила кусочек и подала этот кусочек парню, только что они оба почувствовали на языках своих жестокую кислоту, как лица их искривились, потом вытянулись, побледнели... не потому, что яблоко было кисло, а потому, что они увидели перед собою строгую физиономию Трифона Семеновича и злорадно ухмыляющуюся рожицу Карпушки.    -- Здравствуйте, голубчики! -- сказал Трифон Семенович, подходя к ним. -- Что, яблочки кушаете? Я, бывает, вам не помешал?    Парень снял шапку и опустил голову. Девка начала рассматривать свой передник.    -- Ну, как твое здоровье, Григорий? -- обратился Трифон Семенович к парню. -- Как живешь-можешь, паренек?    -- Я только один, -- пробормотал парень, -- да и то с земли...    -- Ну, а твое как здоровье, дуся? -- спросил Трифон Семенович девку.    Девка еще усерднее принялась за обзор своего передника.    -- Ну, а свадьбы вашей еще не было?    -- Нет еще... Да мы, барин, ей-богу, только один, да и то... так...    -- Хорошо, хорошо. Молодец. Ты читать умеешь?    -- Не... Да ей-богу ж, барин, мы только вот один, да и то с земли.    -- Читать ты не умеешь, а воровать умеешь. Что ж, и то слава богу. Знания за плечами не носить. А давно ты воровать начал?    -- Да разве я воровал, што ли?    -- Ну, а милая невеста твоя, -- обратился к парню Карпушка, -- чего это так жалостно призадумалась? Плохо любишь нешто?    -- Молчи, Карп! -- сказал Трифон Семенович. -- А ну-ка, Григорий, расскажи нам сказку...    Григорий кашлянул и улыбнулся.    -- Я, барин, сказок не знаю, -- сказал он. -- Да нешто мне яблоки ваши нужны, што ли? Коли я захочу, так и купить могу.    -- Очень рад, милый, что у тебя денег много. Ну, расскажи же нам какую-нибудь сказку. Я послушаю, Карп послушает, вот твоя красавица-невеста послушает. Не конфузься, будь посмелей! Воровская душа должна быть смела. Не правда ли, мой друг?    И Трифон Семенович уставил свои ехидные глаза на попавшегося парня... У парня на лбу выступил пот.    -- Вы, барин, заставьте-ка его лучше песню спеть. Где ему, дураку, сказки рассказывать? -- продребезжал своим гаденьким тенорком Карпушка.    -- Молчи, Карп, пусть сперва сказку расскажет. Ну, рассказывай же, милый!    -- Не знаю.    -- Неужели не знаешь? А воровать знаешь? Как читается восьмая заповедь?    -- Да что вы меня спрашиваете? Разве я знаю? Да ей-богу-с, барин, мы только один яблок съели, да и то с земли...    -- Читай сказку!    Карпушка начал рвать крапиву. Парень очень хорошо знал, для чего это готовилась крапива. Трифон Семенович, подобно ему подобным, красиво самоуправничает. Вора он или запирает на сутки в погреб, или сечет крапивой, или же отпускает на свою волю, предварительно только раздев его донага... Это для вас ново? Но есть люди и места, для которых это обыденно и старо, как телега. Григорий косо посмотрел на крапиву, помялся, покашлял и начал не рассказывать сказку, а молоть сказку. Кряхтя, потея, кашляя, поминутно сморкаясь, начал он повествовать о том, как во время оно богатыри русские кощеев колотили да на красавицах женились. Трифон Семенович стоял, слушал и не спускал глаз с повествователя.    -- Довольно! -- сказал он, когда парень под конец уж совершенно замололся и понес чепуху. -- Славно рассказываешь, но воруешь еще лучше. А ну-ка ты, красавица... -- обратился он к девке, -- прочти-ка "Отче наш"!    Красавица покраснела и едва слышно, чуть дыша, прочла "Отче наш".    -- Ну, а как же читается восьмая заповедь?    -- Да вы думаете, мы много брали, што ли? -- ответил парень и отчаянно махнул рукой. -- Вот вам крест, коли не верите!..    -- Плохо, родимые, что вы заповедей не знаете. Надо вас поучить. Красавица, это он тебя научил воровать? Чего же ты молчишь, херувимчик? Ты должна отвечать. Говори же! Молчишь? Молчание -- знак согласия. Ну, красавица, бей же своего красавца за то, что он тебя воровать научил!    -- Не стану, -- прошептала девка.    -- Побей немножко. Дураков надо учить. Побей его, моя дуся! Не хочешь? Ну, так я прикажу Карпу да Матвею тебя немножко крапивой... Не хочешь?    -- Не стану.    -- Карп, подойди сюда!    Девка опрометью подлетела к парню и дала ему пощечину. Парень преглупо улыбнулся и заплакал.    -- Молодец, красавица! А ну-ка еще за волоса! Возьмись-ка, моя дуся! Не хочешь? Карп, подойди сюда!    Девка взяла своего жениха за волосы.    -- Ты не держись, ему так больней! Ты потаскай его!    Девка начала таскать. Карпушка обезумел от восторга, заливался и дребезжал.    -- Довольно, -- сказал Трифон Семенович. -- Спасибо тебе, дуся, за то, что зло покарала. А ну-ка, -- обратился он к парню, -- поучи-ка свою молодайку... То она тебя, а теперь ты ее...    -- Выдумываете, барин, ей-богу... За что я ее буду бить?    -- Как за что? Ведь она тебя била? И ты ее побей! Это ей принесет свою пользу. Не хочешь? Напрасно. Карп, крикни Матвея!    Парень плюнул, крякнул, взял в кулак косу своей невесты и начал карать зло. Карая зло, он, незаметно для самого себя, пришел в экстаз, увлекся и забыл, что бьет не Трифона Семеновича, а свою невесту. Девка заголосила. Долго он ее бил. Не знаю, чем бы кончилась вся эта история, если бы из-за кустов не выскочила хорошенькая дочка Трифона Семеновича, Сашенька.    -- Папочка, иди чай пить! -- крикнула Сашенька и, увидав папочкину выходку, звонко захохотала.    -- Довольно! -- сказал Трифон Семенович. -- Можете теперь идти, голубчики. Прощайте! К свадьбе яблочков пришлю.    И Трифон Семенович низко поклонился наказанным.    Парень и девка оправились и пошли. Парень пошел направо, а девка налево и... по сей день более не встречались. А не явись Сашенька, парню и девке, чего доброго, пришлось бы попробовать и крапивы... Вот как забавляет себя на старости лет Трифон Семенович. И семейка его тоже недалеко ушла от него. Его дочки имеют обыкновение гостям "низкого звания" пришивать к шапкам луковицы, а пьяным гостям того же звания -- писать на спинах мелом крупными буквами: "асел" и "дурак". Сыночек же его, отставной подпоручик, Митя, как-то зимою превзошел и самого папашу: он вкупе с Карпушкой вымазал дегтем ворота одного отставного солдатика за то, что этот солдатик не захотел Мите подарить волчонка, и за то, что этот солдатик вооружает якобы своих дочек против пряников и конфект господина отставного подпоручика...    Называй после этого Трифона Семеновича -- Трифоном Семеновичем!      

ПЕРЕД СВАДЬБОЙ

      В четверг на прошлой неделе девица Подзатылкина в доме своих почтенных родителей была объявлена невестой коллежского регистратора Назарьева. Сговор сошел как нельзя лучше. Выпито было две бутылки ланинского шампанского, полтора ведра водки; барышни выпили бутылку лафита. Папаши и мамаши жениха и невесты плакали вовремя, жених и невеста целовались охотно; гимназист восьмого класса произнес тост со словами: "O tempora, o mores!" {"О времена, о нравы!" (лат.).} и "Salvete, boni futuri conjnges" {"Да здравствуют будущие добрые супруги!" (лат.).} -- произнес с шиком; рыжий Ванька Смысломалов, в ожидании вынутия жребия ровно ничего не делающий, в самый подходящий момент, в "самый раз" ударился в страшный трагизм, взъерошил волосы на своей большой голове, трахнул кулаком себя по колену и воскликнул: "Чёрт возьми, я любил и люблю ее!", чем и доставил невыразимое удовольствие девицам.    Девица Подзатылкина замечательна только тем, что ничем не замечательна. Ума ее никто не видал и не знает, а потому о нем -- ни слова. Наружность у нее самая обыкновенная: нос папашин, подбородок мамашин, глаза кошачьи, бюстик посредственный. Играть на фортепьяне умеет, но без нот; мамаше на кухне помогает, без корсета не ходит, постного кушать не может, в уразумении буквы "ять" видит начало и конец всех премудростей и больше всего на свете любит статных мужчин и имя "Роланд".    Господин Назарьев -- мужчина роста среднего, лицо имеет белое, ничего не выражающее, волосы курчавые, затылок плоский. Где-то служит, жалованье получает тщедушное, едва на табак хватающее; вечно пахнет яичным мылом и карболкой, считает себя страшным волокитой, говорит громко, день и ночь удивляется; когда говорит -- брызжет. Франтит, на родителей смотрит свысока и ни одну барышню не пропустит, чтобы не сказать ей: "Как вы наивны! Вы бы читали литературу!" Любит больше всего на свете свой почерк, журнал "Развлечение" и сапоги со скрипом, а наиболее всего самого себя, и в особенности в ту минуту, когда сидит в обществе девиц, пьет чай внакладку и с остервенением отрицает чертей.    Вот каковы девица Подзатылкина и господин Назарьев!    На другой день после сговора, утром, девица Подзатылкина, восстав от сна, была позвана кухаркой к мамаше. Мамаша, лежа на кровати, прочла ей следующую нотацию:    -- С какой это стати ты нарядилась сегодня в шерстяное платье? Могла бы нонче и в барежевом походить. Голова-то как болит, ужасть! Вчера лысая образина, твой отец то есть, изволил пошутить. Нужны мне его шутки дурацкие! Подносит это мне что-то в рюмке... "Выпей", говорит. Думала, что в рюмке вино, -- ну, и выпила, а в рюмке-то был уксус с маслом из-под селедок. Это он пошутил, пьяная образина! Срамить только, слюнявый, умеет! Меня сильно изумляет и удивляет, что ты вчера веселая была и не плакала. Чему рада была? Деньги нашла, что ли? Удивляюсь! Всякий и подумал, что ты рада родительский дом оставить. Оно, должно быть, так и выходит. Что? Любовь? Какая там любовь? И вовсе ты не по любви идешь за своего, а так, за чином его погналась! Что, разве неправда? То-то, что правда. А мне, мать моя, твой не нравится. Уж больно занослив и горделив. Ты его осади... Что-о-о-о? И не думай!.. Через месяц же драться будете: и он таковский, и ты таковская. Замужество только девицам одним нравится, а в нем ничего нет хорошего. Сама испытала, знаю. Поживешь -- узнаешь. Не вертись так, у меня и без того голова кружится. Мужчины все дураки, с ними жить не очень-то сладко. И твой тоже дурак, хоть и высоко голову держит. Ты его не больно-то слушайся, не потакай ему во всем и не очень-то уважай: не за что. Обо всем мать спрашивай. Чуть что случится, так и иди ко мне. Сама без матери ничего не делай, боже тебя сохрани! Муж ничего доброго не посоветует, добру не научит, а всё норовит в свою пользу. Ты это знай! Отца также не больно слушай. К себе в дом не приглашай жить, а то ты, пожалуй, чего доброго, сдуру... и ляпнешь. Он так и норовит с вас стянуть что-нибудь. Будет у вас сидеть по целым дням, а на что он вам сдался? Водки будет просить да мужнин табак курить. Он скверный и вредный человек, хоть и отец тебе. Лицо-то у него, негодника, доброе, ну, а душа зато страсть какая ехидная! Занимать денег станет -- не давайте, потому что он жулик, хоть он и тютюлярный советник. Вон он кричит, тебя зовет! Ступай к нему, да не говори ему того, что я тебе сейчас про него говорила. А то сейчас пристанет, изверг рода христианского, горой его положь! Ступай, покедова у меня сердце на месте!.. Враги вы мои! Умру, так попомните слова мои! Мучители!    Девица Подзатылкина оставила мать свою и отправилась к папаше, который сидел в это время у себя на кровати и посыпал свою подушку персидским порошком.    -- Дочь моя! -- сказал ей папаша. -- Я очень рад, что ты намерена сочетаться с таким умным господином, как господин Назарьев. Очень рад и вполне одобряю сей брак. Выходи, дочь моя, и не страшись! Брак это такой торжественный факт, что... ну, да что там говорить? Живи, плодись и размножайся. Бог тебя благословит! Я... я... плачу. Впрочем, слезы ни к чему не ведут. Что такое слезы человеческие? Одна только малодушная психиатрия и больше ничего! Выслушай же, дочь моя, совет мой! Не забывай родителей своих! Муж для тебя не будет лучше родителей, право, не будет! Мужу нравится одна только твоя материальная красота, а нам ты вся нравишься. За что тебя будет любить муж твой? За характер? За доброту? За эмблему чувств? Нет-с! Он будет любить тебя за приданое твое. Ведь мы даем за тобой, душенька, не копейку какую-нибудь, а ровно тысячу рублей! Ты это понять должна! Господин Назарьев весьма хороший господин, но ты его не уважай паче отца. Он прилепится к тебе, но не будет истинным другом твоим. Будут моменты, когда он... Нет, умолчу лучше, дочь моя! Мать, душенька, слушай, но с осторожностью. Женщина она добрая, но двулично-вольнодумствующая, легкомысленная, жеманственная. Она благородная, честная особа, но... шут с ней! Она тебе того посоветовать не может, что советует тебе отец твой, бытия твоего виновник. В дом свой ее не бери. Мужья тещей не обожают. Я сам не любил своей тещи, так не любил, что неоднократно позволял себе подсыпать в ее кофей жженой пробочки, отчего выходили весьма презентабельные проферансы. Подпоручик Зюмбумбунчиков военным судом за тещу судился. Разве не помнишь сего факта? Впрочем, тебя еще тогда на свете не существовало. Главное во всем и везде отец. Это ты знай и одного его только и слушай. Потом, дочь моя... Европейская цивилизация породила в женском сословии ту оппозицию, что будто бы чем больше детей у особы, тем хуже. Ложь! Баллада! Чем больше у родителей детей, тем лучше. Впрочем, нет! Не то! Совсем наоборот! Я ошибся, душенька. Чем меньше детей, тем лучше. Это я вчера читал в одной журналистике. Какой-то Мальтус сочинил. Так-то... Кто-то подъехал... Ба! Да это жених твой! С шиком, канашка, шельмец этакой! Ай да мужчина! Настоящий Вальтер Скотт! Пойди, душенька, прими его, а я пока оденусь.    Прикатил господин Назарьев. Невеста встретила его и сказала:    -- Прошу садиться без церемоний!    Он шаркнул два раза правой ногой и сел возле невесты.    -- Как вы поживаете? -- начал он с обычною развязностью. -- Как вам спалось? А я, знаете ли, всю ночь напролет не спал. Зола читал да о вас мечтал. Вы читали Зола? Неужели нет? Ай-я-яй! Да это преступление! Мне один чиновник дал. Шикарно пишет! Я вам прочитать дам. Ах! Когда бы вы могли понять! Я такие чувствую чувства, каких вы никогда не чувствовали! Позвольте вас чмокнуть!    Господин Назарьев привстал и поцеловал нижнюю губу девицы Подзатылкиной.    -- А где ваши? -- продолжал он еще развязнее. -- Мне их повидать надо. Я на них, признаться, немножко сердит. Они меня здорово надули. Вы заметьте... Ваш папаша говорили мне, что оне надворный советник, а оказывается теперь, что оне всего только титулярный. Гм!.. Разве так можно? Потом-с... Оне обещали дать за вами полторы тысячи, а маменька ваша вчера сказали мне, что больше тысячи я не получу. Разве это не свинство? Черкесы кровожадный народ, да и то так не делают. Я не позволю себя надувать! Всё делай, но самолюбия и самозабвения моих не трогай! Это не гуманно! Это не рационально! Я честный человек, а потому не люблю нечестных! У меня всё можно, но не хитри, не язви, а делай так, как совесть у человека! Так-то! У них и лица какие-то невежественные! Что это за лица? Это не лица! Вы меня извините, но родственных чувств я к ним не чувствую. Вот как повенчаемся, так мы их приструним. Нахальства и варварства не люблю! Я хоть и не скептик и не циник, а все-таки в образовании толк понимаю. Мы их приструним! Мои родители у меня давно уж ни гу-гу. Что, вы уж пили кофей? Нет? Ну, так и я с вами напьюсь. Пойдите мне на папироску принесите, а то я свой табак дома забыл.    Невеста вышла.    Это перед свадьбой... А что будет после свадьбы, я полагаю, известно не одним только пророкам да сомнамбулам.      

ПО-АМЕРИКАНСКИ

      Имея сильнейшее поползновение вступить в самый законнейший брак и памятуя, что никакой брак без особы пола женского не обходится, я имею честь, счастие и удовольствие покорнейше просить вдов и девиц обратить свое благосклонное внимание на нижеследующее:    Я мужчина -- это прежде всего. Это очень важно для барынь, разумеется. 2 аршина 8 вершков роста. Молод. До пожилых лет мне далеко, как кулику до Петрова дня. Знатен. Некрасив, но и недурен, и настолько недурен, что неоднократно в темноте по ошибке за красавца принимаем был. Глаза имею карие. На щеках (увы!) ямочек не имеется. Два коренных зуба попорчены. Элегантными манерами похвалиться не могу, но в крепости мышц своих никому сомневаться не позволю. Перчатки ношу No7 3/4. Кроме бедных, но благородных родителей, ничего не имею. Впрочем, имею блестящую будущность. Большой любитель хорошеньких вообще и горничных в особенности. Верю во всё. Занимаюсь литературой и настолько удачно, что редко проливаю слезы над почтовым ящиком "Стрекозы". Имею в будущем написать роман, в котором главной героиней (прекрасной грешницей) будет моя супруга. Сплю 12 часов в сутки. Ем варварски много. Водку пью только в компании. Имею хорошее знакомство. Знаком с двумя литераторами, одним стихотворцем и двумя дармоедами, поучающими человечество на страницах "Русской газеты". Любимые мои поэты Пушкарев и иногда я сам. Влюбчив и не ревнив. Хочу жениться по причинам, известным одному только мне да моим кредиторам. Вот каков я! А вот какова должна быть и моя невеста:    Вдова или девица (это как ей угодно будет) не старше 30 и не моложе 15 лет. Не католичка, т. е. знающая, что на сем свете нет непогрешимых, и во всяком случае не еврейка. Еврейка всегда будет спрашивать: "А почем ты за строчку пишешь? А отчего ты к папыньке не сходил, он бы тебя наживать деньги науцил?", а я этого не люблю. Блондинка с голубыми глазами и (пожалуйста, если можно) с черными бровями. Не бледна, не красна, не худа, не полна, не высока, не низка, симпатична, не одержима бесами, не стрижена, не болтлива и домоседка. Она должна:    Иметь хороший почерк, потому что я нуждаюсь в переписчице. Работы по переписке мало.    Любить журналы, в которых я сотрудничаю, и в жизни своей направления оных придерживаться.    Не читать "Развлечения", "Еженедельного Нового времени", "Нана", не умиляться передовыми статьями "Московских ведомостей" и не падать в обморок от таковых же статей "Берега".    Уметь: петь, плясать, читать, писать, варить, жарить, поджаривать, нежничать, печь (но не распекать), занимать мужу деньги, со вкусом одеваться на собственные средства (NB) и жить в абсолютном послушании.    Не уметь: зудеть, шипеть, пищать, кричать, кусаться, скалить зубы, бить посуду и делать глазки друзьям дома.    Помнить, что рога не служат украшением человека и что чем короче они, тем лучше и безопаснее для того, которому с удовольствием будет заплачено за рога.    Не называться Матреной, Акулиной, Авдотьей и другими сим подобными вульгарными именами, а называться как-нибудь поблагороднее (например, Олей, Леночкой, Маруськой, Катей, Липой и т. п.).    Иметь свою маменьку, сиречь мою глубокоуважаемую тещу, от себя за тридевять земель (а то, в противном случае, за себя не ручаюсь) и    Иметь minimum 200000 рублей серебром.    Впрочем, последний пункт можно изменить, если это будет угодно моим кредиторам.      

ЖЕНЫ АРТИСТОВ
(Перевод... с португальского)

      Свободнейший гражданин столичного города Лиссабона, Альфонсо Зинзага, молодой романист, столь известный... только самому себе и подающий великие надежды... тоже самому себе, утомленный целодневным хождением по бульварам и редакциям и голодный, как самая голодная собака, пришел к себе домой. Обитал он в 147 номере гостиницы, известной в одном из его романов под именем гостиницы "Ядовитого лебедя". Вошедши в 147 номер, он окинул взглядом свое коротенькое, узенькое и невысокое жилище, покрутил носом и зажег свечу, после чего взорам его представилась умилительная картина. Среди массы бумаг, книг, прошлогодних газет, ветхих стульев, сапог, халатов, кинжалов и колпаков, на маленькой, обитой сизым коленкором кушетке спала его хорошенькая жена, Амаранта. Умиленный Зинзага подошел к ней и, после некоторого размышления, дернул ее за руку. Она не просыпалась. Он дернул ее за другую руку. Она глубоко вздохнула, но не проснулась. Он похлопал ее по плечу, постукал пальцем по ее мраморному лбу, потрогал за башмак, рванул за платье, чхнул на всю гостиницу, а она... даже и не пошевельнулась.    "Вот спит-то! -- подумал Зинзага. -- Что за чёрт? Не приняла ли она яду? Моя неудача с последним романом могла сильно повлиять на нее..."    И Зинзага, сделав большие глаза, потряс кушетку. С Амаранты медленно сползла какая-то книга и, шелестя, шлепнулась об пол. Романист поднял книгу, раскрыл ее, взглянул и побледнел. Это была не какая-то и отнюдь не какая-нибудь книга, а его последний роман, напечатанный на средства графа дон Барабанта-Алимонда, -- роман "Колесование в Санкт-Московске сорока четырех двадцатиженцев", роман, как видите, из русской, значит самой интересной жизни -- и вдруг...    -- Она уснула, читая мой роман!?! -- прошептал Зинзага. -- Какое неуважение к изданию графа Барабанта-Алимонда и к трудам Альфонсо Зинзаги, давшего ей славное имя Зинзаги!    -- Женщина! -- гаркнул Зинзага во всё свое португальское горло и стукнул кулаком о край кушетки.    Амаранта глубоко вздохнула, открыла свои черные глаза и улыбнулась.    -- Это ты, Альфонсо? -- сказала она, протягивая руки.    -- Да, это я!.. Ты спишь? Ты... спишь?.. -- забормотал Альфонсо, садясь на дрябло-хилый стул. -- Что ты делала перед тем, как уснула?    -- Ходила к матери просить денег.    -- А потом?    -- Читала твой роман.    -- И уснула? Говори! И уснула?    -- И уснула... Ну, чего сердишься, Альфонсо?    -- Я не сержусь, но мне кажется оскорбительным, что ты так легкомысленно относишься к тому, что если еще и не дало, то даст мне славу! Ты уснула, потому что читала мой роман! Я так понимаю этот сон!    -- Полно, Альфонсо! Твой роман я читала с большим наслаждением... Я приковалась к твоему роману. Я... я... Меня особенно поразила сцена, где молодой писатель, Альфонсо Зензега, застреливается из пистолета...    -- Эта сцена не из этого романа, а из "Тысячи огней"!    -- Да? Так какая же сцена поразила меня в этом романе? Ах, да... Я плакала на том месте, где русский маркиз Иван Ивановитш бросается из ее окна в реку... реку... Волгу.    -- Ааааа... Гм!    -- И утопает, благословляя виконтессу Ксению Петровну... Я была поражена...    -- Почему же ты уснула, если была поражена?    -- Мне так хотелось спать! Я ведь всю ночь прошлую не спала. Всю ночь напролет ты был так мил, что читал мне свой, новый, хороший роман, а удовольствие слушать тебя я не могла променять на сон...    -- Аааа... Гм... Понимаю! Дай мне есть!    -- А разве ты еще не обедал?    -- Нет.    -- Ты же, уходя утром, сказал мне, что будешь сегодня обедать у редактора "Лиссабонских губернских ведомостей"?    -- Да, я полагал, что мое стихотворение будет помещено в этих "Ведомостях", чтобы чёрт их взял!    -- Неужели же не помещено?    -- Нет...    -- Это несчастие! С тех пор, как я стала твоей, я всей душой ненавижу редакторов! И ты голоден?    -- Голоден.    -- Бедняжка Альфонсо! И денег у тебя нет?    -- Гм... Что за вопрос?! Ничего нет поесть?    -- Нет, мой друг! Мать меня только покормила, а денег мне не дала.    -- Гм...    Стул затрещал. Зинзага поднялся и зашагал... Пошагав немного и подумав, он почувствовал сильнейшее желание во что бы то ни стало убедить себя в том, что голод есть малодушие, что человек создан для борьбы с природой, что не единым хлебом сыт будет человек, что тот не артист, кто не голоден, и т. д., и, наверное, убедил бы себя, если бы, размышляя, не вспомнил, что рядом с ним, в 148 номере "Ядовитого лебедя", обитает художник-жанрист, итальянец, Франческо Бутронца, человек талантливый, кое-кому известный и, что так немаловажно под луной, обладающий уменьем, которого никогда не знал за собой Зинзага, -- ежедневно обедать.    -- Пойду к нему! -- решил Зинзага и отправился к соседу.    Вошедши в 148 номер, Зинзага увидел сцену, которая привела его в восторг, как романиста, и ущемила за сердце, как голодного. Надежда пообедать в обществе Франческо Бутронца канула в воду, когда романист среди рамок, подрамников, безруких манекенов, мольбертов и стульев, увешанных полинялыми костюмами всех родов и веков, усмотрел своего друга, Франческо Бутронца... Франческо Бутронца, в шляпе a la Vandic и в костюме Петра Амьенского, стоял на табурете, неистово махал муштабелем и гремел. Он был более чем ужасен. Одна нога его стояла на табурете, другая на столе. Лицо его горело, глаза блестели, эспаньолка дрожала, волосы его стояли дыбом и каждую минуту, казалось, готовы были поднять его шляпу на воздух. В углу, прижавшись к статуе, изображающей безрукого, безносого, с большим угловатым отверстием на груди Аполлона, стояла жена горячего Франческо Бутронца, немочка Каролина, и с ужасом смотрела на лампу. Она была бледна и дрожала всем телом.    -- Варвары! -- гремел Бутронца. -- Вы не любите, а душите искусство, чтобы чёрт вас взял! И я мог жениться на тебе, немецкая холодная кровь?! И я мог, глупец, свободного, как ветер, человека, орла, серну, одним словом, артиста, привязать к этому куску льда, сотканному из предрассудков и мелочей... Diablo!!! {Дьявол! (исп.).} Ты -- лед! Ты -- деревянная, каменная говядина! Ты... ты дура! Плачь, несчастная, переваренная немецкая колбаса! Муж твой -- артист, а не торгаш! Плачь, пивная бутылка! Это вы, Зинзага? Не уходите! Подождите! Я рад, что вы пришли... Посмотрите на эту женщину!    И Бутронца левой ногой указал на Каролину. Каролина заплакала.    -- Полноте! -- начал Зинзага. -- Что вы ссоритесь, дон Бутронца? Что сделала вам донна Бутронца? Зачем вы доводите ее до слез? Вспомните вашу великую родину, дон Бутронца, вашу родину, страну, в которой поклонение красоте тесно связано с поклонением женщине! Вспомните!    -- Я возмущен! -- закричал Бутронца. -- Вы войдите в мое положение! Я, как вам известно, принялся по предложению графа Барабанта-Алимонда за грандиозную картину... Граф просил меня изобразить ветхозаветную Сусанну... Я прошу ее, вот эту толстую немку, раздеться и стать мне на натуру, прошу с самого утра, ползаю на коленях, выхожу из себя, а она не хочет! Вы войдите в мое положение! Могу ли я писать без натуры?    -- Я не могу! -- зарыдала Каролина. -- Ведь это неприлично!    -- Видите? Видите? Это -- оправдание, чёрт возьми?    -- Я не могу! Честное слово, не могу! Велит мне раздеться да еще стать у окошка...    -- Мне так нужно! Я хочу изобразить Сусанну при лунном свете! Лунный свет падает ей на грудь... Свет от факелов сбежавшихся фарисеев бьет ей в спину... Игра цветов! Я не могу иначе!    -- Ради искусства, донна, -- сказал Зинзага, -- вы должны забыть не только стыдливость, но и все... чувства!..    -- Не могу же я пересилить себя, дон Зинзага! Не могу же я стать у окна напоказ!    -- Напоказ... Право, можно подумать, донна Бутронца, что вы боитесь глаз толпы, которая, так сказать, если смотреть на нее... Точка зрения искусства и разума, донна... такова, что...    И Зинзага сказал что-то такое, чего умному человеку нельзя ни в сказке сказать, ни пером написать, -- что-то весьма приличное, но крайне непонятное.    Каролина замахала руками и забегала по комнате, как бы боясь, чтобы ее насильно не раздели.    -- Я мою его кисти, палитры и тряпки, я пачкаю свои платья о его картины, я хожу на уроки, чтобы прокормить его, я шью для него костюмы, я выношу запах конопляного масла, стою по целым дням на натуре, всё делаю, но... голой? голой? -- не могу!!!    -- Я разведусь с тобой, рыжеволосая гарпигия! -- крикнул Бутронца.    -- Куда же мне деваться? -- ахнула Каролина. -- Дай мне денег, чтобы я могла доехать до Берлина, откуда ты увез меня, тогда и разводись!    -- Хорошо! Кончу Сусанну и отправлю тебя в твою Пруссию, страну тараканов, испорченных колбас и трихины! -- крикнул Бутронца, незаметно для самого себя толкая локтем в грудь Зинзагу. -- Ты не можешь быть моей женой, если не можешь жертвовать собою для искусства! Ввввв... Ррр... Диабло!    Каролина зарыдала, ухватилась за голову и опустилась на стул.    -- Что ты делаешь? -- заорал Бутронца. -- Ты села на мою палитру!!    Каролина поднялась. Под ней действительно была палитра со свежеразведенными красками... О, боги! Зачем я не художник? Будь я художником, я дал бы Португалии великую картину! Зинзага махнул рукой и выскочил из 148 номера, радуясь, что он не художник, и скорбя всем сердцем, что он романист, которому не удалось пообедать у художника.    У дверей 147 номера его встретила бледная, встревоженная, дрожащая жилица 113 номера, жена будущего артиста королевских театров, Петра Петрученца-Петрурио.    -- Что с вами? -- спросил ее Зинзага.    -- Ах, дон Зинзага! У нас несчастье! Что мне делать? Мой Петр ушибся!    -- Как ушибся?    -- Учился падать и ударился виском о сундук.    -- Несчастный!    -- Он умирает! Что мне делать?    -- К доктору, донна!    -- Но он не хочет доктора! Он не верит в медицину и к тому же... он всем докторам должен.    -- В таком случае сходите в аптеку и купите свинцовой примочки. Эта примочка очень помогает при ушибах.    -- А сколько стоит эта примочка?    -- Дешево, очень дешево, донна.    -- Благодарю вас. Вы всегда были хорошим другом моего Петра! У нас осталось еще немного денег, которые выручил он на любительском спектакле у графа Барабанта-Алимонда... Не знаю, хватит ли?.. Вы... вы не можете дать немного взаймы на эту оловянную примочку?    -- Свинцовую, донна.    -- Мы вам скоро отдадим.    -- Не могу, донна. Я истратил свои последние деньги на покупку трех стоп бумаги.    -- Прощайте!    -- Будьте здоровы! -- сказал Зинзага и поклонился.    Не успела отойти от него жена будущего артиста королевских театров, как он увидел пред собою жилицу 101 номера, супругу опереточного певца, будущего португальского Оффенбаха, виолончелиста и флейтиста Фердинанда Лай.    -- Что вам угодно? -- спросил он ее.    -- Дон Зинзага, -- сказала супруга певца и музыканта, ломая руки, -- будьте так любезны, уймите моего буяна! Вы друг его... Может быть, вам удастся остановить его. С самого утра бессовестный человек дерет горло и своим пением жить мне не дает! Ребенку спать нельзя, а меня он просто на клочки рвет своим баритоном! Ради бога, дон Зинзага! Мне соседей даже стыдно за него... Верите ли? И соседские дети не спят по его милости. Пойдемте, пожалуйста! Может быть, вам удастся унять его как-нибудь.    -- К вашим услугам, донна!    Зинзага подал жене певца и музыканта руку и отправился в 101 номер. В 101 номере между кроватью, занимающею половину, и колыбелью, занимающею четверть номера, стоял пюпитр. На пюпитре лежали пожелтевшие ноты, а в ноты глядел будущий португальский Оффенбах и пел. Трудно было сразу понять, что и как он пел. Только по вспотевшему, красному лицу его и по впечатлению, которое производил он на свои и чужие уши, можно было догадаться, что он пел и ужасно, и мучительно, и с остервенением. Видно было, что он пел и в то же время страдал. Он отбивал правой ногой и кулаком такт, причем поднимал высоко руку и ногу, постоянно сбивал с пюпитра ноты, вытягивал шею, щурил глаза, кривил рот, бил кулаком себя по животу... В колыбели лежал маленький человечек, который криком, визгом и писком аккомпанировал своему расходившемуся папаше.    -- Дон Лай, не пора ли вам отдохнуть? -- спросил Лая вошедший Зинзага.    Лай не слышал.    -- Дон Лай, не пора ли вам отдохнуть? -- повторил Зинзага.    -- Уберите его отсюда! -- пропел Лай и указал подбородком на колыбель.    -- Что это вы разучиваете? -- спросил Зинзага, стараясь перекричать Лая. -- Что вы разу-чи-ва-ете?    Лай поперхнулся, замолк и уставил глаза на Зинзагу.    -- Вам что угодно? -- спросил он.    -- Мне? Гм... Я... то есть... не пора ли вам отдохнуть?    -- А вам какое дело?    -- Но вы утомились, дон Лай! Что это вы разучиваете?    -- Кантату, посвященную ее сиятельству графине Барабанта-Алимонда. Впрочем, вам какое дело?    -- Но уже ночь... Пора, некоторым образом, спать...    -- Я должен петь до десяти часов завтрашнего утра. Сон нам ничего не даст. Пусть спят те, кому угодно, а я для блага Португалии, а может быть и всего света, не должен спать.    -- Но, мой друг, -- вмешалась жена, -- мне и ребенку нашему хочется спать! Ты так громко кричишь, что нет возможности не только спать, но даже сидеть в комнате!    -- Коли захочешь, так заснешь!    Сказавши это, Лай ударил ногой такт и запел.    Зинзага заткнул уши и как сумасшедший выскочил из 101 номера. Пришедши в свой номер, он увидел умилительную картину. Его Амаранта сидела за столом и переписывала начисто одну из его повестей. Из ее больших глаз капали на черновую тетрадку крупные слезы.    -- Амаранта! -- крикнул он, хватая жену за руку. -- Неужели жалкий герой моей жалкой повести мог тронуть тебя до слез? Неужели, Амаранта?    -- Нет, я плачу не над твоим героем...    -- Чего же? -- спросил разочарованный Зинзага.    -- Моя подруга, жена твоего друга-скульптора, Софья Фердрабантеро-Неракруц-Розга, разбила статую, которую готовил ее муж для поднесения графу Барабанта-Алимонда, и... не перенесла горя мужа... Отравилась спичками!    -- Несчастная... статуя! О, жены, чтобы чёрт вас взял, вместе с вашими всезацепляющими шлейфами! Она отравилась? Чёрт возьми, тема для романа!!! Впрочем, мелка!.. Всё смертно на этом свете, мой друг... Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра, твоя подруга, всё одно, должна была умереть... Утри свои слезы и лучше, чем плакать, выслушай меня...    -- Тема для нового романа? -- спросила тихо Амаранта.    -- Да...    -- Не лучше ли будет, мой друг, если я выслушаю тебя завтра утром? Утром мозги свежей как-то...    -- Нет, сегодня выслушай. Завтра мне будет некогда. Приехал в Лиссабон русский писатель Державин, и мне нужно будет завтра утром сделать ему визит. Он приехал вместе с твоим любимым... к сожалению, любимым, Виктором Гюго.    -- Да?    -- Да... Выслушай же меня!    Зинзага сел против Амаранты, откинул назад голову и начал:    -- Место действия весь свет... Португалия, Испания, Франция, Россия, Бразилия и т. д. Герой в Лиссабоне узнаёт из газет о несчастии с героиней в Нью-Йорке. Едет. Его хватают пираты, подкупленные агентами Бисмарка. Героиня -- агент Франции. В газетах намеки... Англичане. Секта поляков в Австрии и цыган в Индии. Интриги. Герой в тюрьме. Его хотят подкупить. Понимаешь? Далее...    Зинзага говорил увлекательно, горячо, махая руками, сверкая глазами... говорил долго, долго... ужасно долго!    Амаранта два раза засыпала и два раза просыпалась, на улицах потушили фонари и взошло солнце, а он всё говорил. Пробило шесть часов, желудок Амаранты ущемила тоска по утреннем чае, а он всё говорил.    -- Бисмарк подает в отставку, и герой, не желая долее скрывать своего имени, называет себя Альфонсо Зунзуга и умирает в страшных муках. Тихий ангел уносит в голубое небо его тихую душу...    Так кончил Зинзага, когда пробило семь часов.    -- Ну? -- спросил он Амаранту. -- Что скажешь? Не находишь ли ты, что сцену между Альфонсо и Марией не пропустит цензура? А?    -- Нет, сценка мила!    -- Вообще хорошо? Ты говори откровенно. Ты женщина, а большинство моих читателей -- женщины, потому мне необходимо знать твое мнение.    -- Как тебе сказать? Мне кажется, что я твоего героя где-то уже встречала, не помню только, где именно...    -- Не может быть!    -- Право. С твоим героем я встречалась в одном романе, и, надо тебе сказать, в глупейшем романе! Когда читала этот роман, я удивлялась, как это могут печатать подобную чушь, а когда прочла его, то решила, что автор должен быть, по меньшей мере, глуп как пробка... Чушь печатают, а тебя мало печатают. Удивительно!    -- Не припомнишь ли хотя название этого романа?    -- Названия не помню, но имя героя помню. Это имя врезалось мне в память, потому что имеет в себе четыре "р" подряд... Глупое имя... Карррро!    -- Не в романе ли "Сомнамбула среди океана"?    -- Да, да, да, в этом самом. Как хорошо ты помнишь нашу литературу! В этом самом... Твой герой очень похож на Карррро, но твой, разумеется, умней. Что с тобой, Альфонсо?    Альфонсо вскочил.    -- "Сомнамбула среди океана" -- мой роман!!! -- крикнул он.    Амаранта покраснела.    -- Значит, это мой роман глупейший, мой? -- крикнул он так громко, что даже у Амаранты заболело горло. -- Ах, ты, безмозглая утка! Так-то вы, сударыня, смотрите на мои произведения? Так-то, ослица? Проговорились? Больше меня уж вы не увидите! Прощайте! Гм... бррр... идиотка! Мой роман глупейший?! Граф Барабанта-Алимонда знал, что издавал!    Бросив презрительный взгляд на жену, Зинзага нахлобучил на глаза шляпу, хлопнул дверью и вышел из 147 номера.    Амаранта вздохнула, но не заплакала и в обморок не упала. Она знала, что Альфонсо Зинзага воротится в 147 номер, как бы сильно ни был сердит. Оставить навсегда 147 номер для романиста значит то же самое, что начать жить, а следовательно, и писать и иметь даровую переписчицу на лиссабонских бульварах, под голубым португальским небом. Это знала Амаранта и не сильно волновалась по уходе супруга. Она только вздохнула и принялась утешать себя. Обыкновенно после частых ссор с мужем она утешала себя чтением старого газетного листка, который хранился у нее в жестяной коробочке из-под монпансье, рядом с крошечной бутылочкой из-под духов. Старый газетный листок между объявлениями, телеграммами, политикой, хроникой и другими рук человеческих делами заключал в себе перл, известный в газетах под именем смеси. В этой смеси, под рассказом о том, как американец перехитрил американца и как известная певица мисс Дубадолла Свист съела бочку устриц и прошла, не замочив ботинок, Анды, помещался рассказец, весьма годный для утешения Амаранты и других жен артистов. Привожу дословно этот рассказ:    "Вниманию португальцев и их дочерей. В одном из городов Америки, открытой Христофором Колумбом, человеком крайне энергичным и отважным, жил-был себе доктор Таннер. Этот Таннер был более артистом в своем роде, чем ученым, а потому известен земному шару и Португалии не как ученый, а как артист в своем роде. Будучи американцем, он в то же самое время был и человеком, а если он был человеком, то рано или поздно он должен был влюбиться, что и сделал он однажды. Влюбился он в одну прекрасную американку, влюбился до безумия, как артист, влюбился до того, что однажды вместо aquae distillatae {дистиллированной воды. (лат.).} прописал argentum nitricum {ляпис (лат.).}, -- влюбился, предложил руку и женился. Жил он с прекрасной американкой на первых порах весьма счастливо, так счастливо, что медовый месяц {Медовый месяц меньше лунного. Содержит он в себе 20 дней, 5 часов, 15 минут, 16 секунд. -- Примеч. переводчика.} тянулся, вопреки естеству этого месяца, не месяц, а шесть месяцев {Невероятно! -- Примеч. переводчика.}. Нет сомнения, что Таннер, будучи человеком ученым, а следовательно, и самым уживчивым, прожил бы с женой счастливо до самой могилы, если бы не усмотрел за нею одного страшного порока. Порок madame Таннер заключался в том, что она ела по-человечески. Этот порок жены кольнул Таннера в самое сердце. "Я перевоспитаю ее!" -- задал он себе задачу и начал развивать m-me Таннер. Сперва отучил он ее завтракать и ужинать, потом чай пить. Через год после свадьбы m-me Таннер приготовляла к обеду уже не четыре, а только одно блюдо, через два же года после подписания свадебного контракта она умела уже довольствоваться баснословным количеством пищи. А именно, в одни сутки поедала и выпивала она следующее количество питательных веществ:       1 gr. солей    5 gr. белковых веществ    2 gr. жира    7 gr. воды (дистиллированной)    1/23 gr. венгерского вина    --------------------------------    Итого 15 1/23 гран.       Газов мы не считаем, потому что наука еще не в состоянии точно определять количеств потребляемых нами газов. Таннер торжествовал, но недолго. На четвертый год его брачной жизни его начала терзать мысль, что m-me Таннер поедает много белковых веществ. Он еще с большей энергией принялся за дрессировку и, пожалуй, достиг бы сокращения 5 гран до одного или нуля, если бы не почувствовал, что он разлюбил свою жену. Будучи эстетиком, он не мог не разлюбить своей жены. M-me Таннер, вместо того, чтобы до глубокой старости быть американской красавицей, вздумала ни с того ни с сего обратиться в подобие американской щепки, лишиться своих прекрасных форм и умственных способностей, чем и показала, что она хотя и годится еще для дальнейших дрессировок, но стала уже совершенно негодной для супружеской жизни. D-r Таннер потребовал развода. Явились в его дом ученые эксперты, осмотрели со всех сторон m-me Таннер, посоветовали ей ехать на воды, делать гимнастику, прописали ей диету и нашли требование своего уважаемого коллеги вполне законным. D-r Таннер дал своим коллегам-экспертам по доллару, угостил их хорошим завтраком и... с этих пор Таннер живет в одном месте, а жена его в другом. Печальная история! Женщины, как часто вы бываете причиною несчастий великих людей! Женщины, не вы ли виновницы того, что великие люди очень часто не оставляют после себя потомства? Португальцы, на вашей совести лежит воспитание ваших дочерей! Не делайте из ваших дочерей разорительниц домашних очагов и гнезд!! Мы кончили. Завтрашний номер, по случаю дня рождения редактора, не выйдет. Португальцы! Кто из вас не взнес подписных денег сполна, тот пусть поспешит доплатить!"    -- Бедная m-me Таннер! -- прошептала Амаранта, пробежав этот рассказец. -- Бедная! Как она несчастлива! О, как я счастлива сравнительно с нею! Как я счастлива!    Амаранта, обрадованная тем, что есть на этом свете люди несчастнее ее, старательно сложила газетный лист, положила его в коробочку и, радуясь, что она не m-me Таннер, разделась и легла спать.    Спала она до тех пор, пока не разбудил ее ужаснейший голод в лице Альфонсо Зинзаги.    -- Я хочу есть! -- сказал Зинзага. -- Оденься, моя дорогая, и ступай к своей madre за деньгами. А propos {Кстати (франц.).}: я извиняюсь перед тобой. Я был неправ. Я сейчас только узнал от русского писателя Державина, который приехал вместе с Лермантофф, другим русским писателем, что есть два романа, совершенно не похожие друг на друга и носящие одно и то же имя: "Сомнамбула среди океана". Иди, мой друг!    И Зинзага рассказал Амаранте, пока она одевалась, один случай, который он намерен описать, сказав между прочим, мимоходом, что описание этого, трогающего за душу и тело, случая потребует у нее некоторой жертвы.    -- Жертва, мой друг, будет невелика! -- сказал он. -- Ты должна будешь писать это описание под мою диктовку, что отнимет у тебя не более семи-восьми часов, и переписать его начисто и между прочим, этак мимоходом, изложить на бумаге и свое мнение относительно всех моих произведений... Ты женщина, а большинство моих читателей составляют женщины...    Зинзага немножко солгал. Не большинство, а всех его читателей составляла одна только женщина, потому что Амаранта была не "женщины", а только всего "женщина".    -- Согласна?    -- Да, -- сказала тихо Амаранта, побледнела и упала без чувств на растрепанный, вечно валяющийся, пыльный энциклопедический словарь...    -- Удивительный народ эти женщины! -- воскликнул Зинзага. -- Прав был я, когда назвал женщину в "Тысяче огней" существом, которое вечно будет загадкой и удивлением для рода человеческого! Малейшая радость способна повалить ее на пол! О, женские нервы!    И счастливый Зинзага опустился на колено перед несчастной Амарантой и поцеловал ее в лоб...    Такие-то дела, читательницы!    Знаете что, девицы и вдовы? Не выходите вы замуж за этих артистов! "Цур им и пек, этим артистам!", как говорят хохлы. Лучше, девицы и вдовы, жить где-нибудь в табачной лавочке или продавать гусей на базаре, чем жить в самом лучшем номере "Ядовитого лебедя", с самым лучшим протеже графа Барабанта-Алимонда.    Право, лучше!      

ПЕТРОВ ДЕНЬ

      Наступило утро желанного, давно снившегося дня, наступило -- урааа, господа охотники!! -- 29-е июня... Наступил день, в который забываются долги, жучки, дорогие харчи, тещи и даже молодые жены, -- день, в который г. уряднику, запрещающему стрелять, можно показать двадцать кукишей...    Побледнели и затуманились звезды... Кое-где послышались голоса... Из деревенских труб повалил сизый, едкий дым. На серой колокольне показался не совсем еще проснувшийся пономарь и ударил к обедне... Послышалось храпенье растянувшегося под деревом ночного сторожа. Проснулись щуры, закопошились, залетали с одного конца сада на другой и подняли свое невыносимое, надоедливое чириканье... В терновнике запела иволга... Над людской кухней засуетились скворцы и удоды... Начался даровой утренний концерт...    К развалившемуся, живописно обросшему колючей крапивой крыльцу дома отставного гвардии корнета Егора Егорыча Обтемперанского подъехали две тройки. В доме и во дворе поднялась страшная кутерьма. Всё живущее вокруг Егора Егорыча заходило, забегало и застучало по всем лестницам, сараям и конюшням... Переменили одного коренного. У кучеров слетели с голов картузы, у лакея, Катькина прихвостня, засиял под носом красный фонарь, кухарок назвали "стервозами", послышалось имя сатаны и аггелов его... В пять минут тарантасы наполнились коврами, полостями, кульками с провизией, ружейными чехлами.    -- Готово-с! -- пробасил Аввакум.    -- Пожалуйте! Готово! -- крикнул сладеньким голоском Егор Егорыч, и на крыльце показалась многочисленная публика. Первый вскочил в тарантас молодой доктор. За ним вполз архангельский мещанин Кузьма Больва, старичок в сапогах без каблуков, в рыжем цилиндре, с двадцатипятифунтовой двустволкой и с желто-зелеными пятнами на шее. Больва -- плебей, но гг. помещики, из уважения к его преклонным летам (он родился в конце прошлого столетия) и уменью попадать в подброшенный двугривенный, не брезгуют его плебейством и берут с собой на охоту.    -- Пожалуйте, ваше превосходительство! -- обратился Егор Егорыч к маленькому седому толстячку в белом со светлыми пуговицами кителе и с аннинским крестом на шее. -- Подвиньтесь, доктор!    Отставной генерал крякнул, стал одной ногой на подножку и, поддерживаемый Егором Егорычем, толкнул животом доктора и грузно уселся возле Больвы. За генералом вскочили генеральский щенок Тщетный и легавый Егора Егорыча, Музыкант.    -- М-м-м... того, братец... Ваня! -- обратился генерал к своему племяннику, юноше-гимназисту с длинной одностволкой через спину. -- Ты можешь сесть здесь, возле меня. Иди сюда! Н-да... Вот здесь. Не шали, мой друг! Лошадь может испугаться!    Пустив еще раз в нос коренному табачного дыма, Ваня вскочил в тарантас, отодвинул Больву от генерала и, повертевшись, сел. Егор Егорыч перекрестился и сел рядом с доктором. На козлах, рядом с Аввакумом, примостился длинный и сухой преподаватель математики и физики в Ваниной гимназии, г. Манже.    Первый тарантас наполнился. Началась нагрузка второго тарантаса.    -- Готово! -- крикнул Егор Егорыч, когда во второй тарантас, после долгих споров и беганья вокруг и около, поместились остальные восемь человек и три собаки.    -- Готово! -- крикнули гости.    -- Ну? Итак, значит, трогать, ваше превосходительство? Господи благослови, -- трогай, Аввакумка!    Первый тарантас покачнулся и тронулся с места. Второй, вмещавший в себе самых ярых охотников, покачнулся, отчаянно скрипнул, взял немного в сторону и, очутившись впереди первого, покатил к воротам. Охотники улыбнулись все разом и захлопали от восторга в ладоши. Все почувствовали себя на седьмом небе, но... злая судьба!.. не успели они выехать со двора, как случился скандал...    -- Стой! Подожди! Стой!!! -- раздался сзади троек пронзительный тенор.    Охотники оглянулись и побледнели. За тройками гнался невыносимейший в мире человек, известный всей губернии скандалист, брат Егора Егорыча, отставной капитан 2-го ранга Михей Егорыч... Он отчаянно махал руками. Тройки остановились.    -- Что тебе? -- спросил Егор Егорыч.    Михей Егорыч подбежал к тарантасу, стал на подножку и замахнулся на Егора Егорыча. Охотники зашумели.    -- Что такое? -- спросил покрасневший Егор Егорыч.    -- То такое, -- закричал Михей Егорыч, -- что ты Иуда, скотина, свинья!.. Свинья, ваше превосходительство! Ты отчего не разбудил меня? Отчего ты не разбудил меня, осел, я тебя спрашиваю, подлеца этакого? Позвольте, господа... Я ничего... Я его только поучить хочу! Ты почему не разбудил меня? Не хочешь брать с собой? Я помешаю тебе? Напоил меня вчера вечером нарочно и думал, что я просплю до двенадцати часов! Каков молодец! Позвольте, ваше превосходительство... Я его только раз... смажу... Позвольте!    -- Чего вы лезете? -- крикнул генерал, растопыривая руки. -- Разве не видите, что нет места? Вы уж слишком... позволяете...    -- Напрасно ты бранишься, Михей, -- сказал Егор Егорыч. -- Я не разбудил тебя потому, что тебе незачем ехать с нами... Ты не умеешь стрелять. Зачем тебе ехать? Мешать? Ведь ты не умеешь стрелять!    -- Не умею? Не умею я стрелять? -- закричал Михей Егорыч так громко, что даже Больва заткнул уши. -- Но, в таком случае, за каким чёртом доктор едет! Он тоже не умеет стрелять! Он лучше меня стреляет?    -- Он прав, господа, -- сказал доктор. -- Я не умею стрелять, не умею ружья даже держать... Я терпеть не могу стрельбы... Я не знаю, зачем вы берете меня с собой... За каким дьяволом? Пусть он садится на мое место! Я остаюсь!.. Есть место, Михей Егорыч!    -- Слышишь, слышишь? Зачем же ты его берешь?    Доктор поднялся с явным намерением вылезти из тарантаса. Егор Егорыч схватил доктора за фалду и потянул его вниз.    -- Но... не рвите сюртука! Он тридцать рублей стоит... Пустите! И вообще, господа, я просил бы вас не беседовать со мной сегодня... Я не в духе и могу неприятностей наделать, сам того не желая. Пустите, Егор Егорыч! Садитесь на мое место, Михей Егорыч! Я спать пойду!    -- Вы должны ехать, доктор! -- сказал Егор Егорыч, не выпуская фалды. -- Вы дали честное слово, что поедете!    -- Это было вынужденное честное слово. Ну, для чего мне ехать, для чего?    -- А для того, -- запищал Михей Егорыч, -- чтобы вы не остались с его женой! Вот для чего! Он ревнует к вам, доктор. Не езжайте, голубчик! Назло не езжайте! Ревнует, ей-богу ревнует!    Егор Егорыч густо покраснел и сжал кулаки.    -- Эй, вы! -- крикнули с другого тарантаса. -- Михей Егорыч, будет вам ерундить! Идите сюда, нашлось место!    Михей Егорыч ехидно улыбнулся.    -- А что, акула? -- сказал он. -- Чья взяла? Слышал? Нашлось место! Назло поеду! Поеду и буду мешать! Честное слово, буду мешать! Ни черта не убьешь! А вы, доктор, не езжайте. Пусть лопнет от ревности.    Егор Егорыч поднялся и потряс кулаками. Глаза его налились кровью.    -- Негодяй! -- сказал он, обращаясь к брату. -- Ты не брат мне! Недаром прокляла тебя матушка покойница! Батюшка скончался во цвете лет чрез твое безнравственное поведение!    -- Господа... -- вмешался генерал. -- Я полагаю... достаточно. Братья, рродные братья!    -- Он родной осел, ваше превосходительство, а не брат! Не езжайте, доктор! Не езжайте!    -- Трогай, чтобы чёрт побрал вас... А-а-а... Чёрт знает, что такое! Трогай! -- крикнул генерал и ударил кулаком в спину Аввакума. -- Тррогай!    Аввакум ударил по лошадям, и тройка тронулась с места. Во втором тарантасе писатель, капитан Кардамонов, взял себе на колени двух собак, а на их место усадил ретивого Михея Егорыча.    -- Счастье его, что нашлось место! -- сказал Михей Егорыч, усаживаясь в тарантасе, -- а то бы я его... Опишите-ка этого разбойника, Кардамонов!    Кардамонов послал в прошлом году в "Ниву" статью под заглавием: "Интересный случай многоплодия среди крестьянского народонаселения", прочел в почтовом ящике неприятный для авторского самолюбия ответ, пожаловался соседям и прослыл писателем.    Согласно предначертанному плану действий, решено было ехать прежде всего на крестьянский сенокос, находящийся в семи верстах от имения Егора Егорыча, -- ехать на перепелов. Приехавши на сенокос, охотники вылезли из тарантасов и разделились на две группы. Одна группа, имея во главе генерала и Егора Егорыча, направилась направо; другая, с Кардамоновым во главе, пошла налево. Больва отстал и пошел сам по себе. На охоте он любил тишину и молчание. Музыкант с лаем побежал вперед и через минуту согнал перепела. Ваня выстрелил и не попал.    -- Высоко взял, чёрт возьми! -- проворчал он.    Щенок Тщетный, взятый "приучаться", услышав первый раз в жизни выстрел, залаял и, поджав хвост, побежал к тарантасам. Манже выстрелил в жаворонка и попал.    -- Нравится мне эта птичка! -- сказал он, показывая доктору жаворонка.    -- Проваливайте... -- сказал тот. -- Вообще я просил бы вас не беседовать со мною... Я сегодня не в духе. Отойдите от меня!    -- Вы скептик, доктор!    -- Я-то? Гм... А что значит скептик?    Манже задумался.    -- Скептик значит человеко... человеко... нелюбец, -- сказал он.    -- Врете. Не употребляйте тех слов, которых вы не понимаете. Отойдите от меня! Я могу наделать неприятностей, сам того не желая... Я не в духе...    Музыкант сделал стойку. Генерал и Егор Егорыч побледнели и притаили дыхание.    -- Я выстрелю! -- прошептал генерал. -- Я... я... позвольте! Вы во второй раз уж того...    Но не удалась стойка. Доктор от нечего делать пустил камешком в Музыканта и попал между ушей... Музыкант взвизгнул и подскочил. Генерал и Егор Егорыч оглянулись. В траве послышался шорох и взлетел крупный стрепет. Во второй группе зашумели и указали на стрепета. Генерал, Манже и Ваня прицелились. Ваня выстрелил, у Манже осеклось... Поздно было! Стрепет полетел за курган и опустился в рожь.    -- Полагаю, доктор, что... не время теперь шутить! -- обратился генерал к доктору. -- Не время-с!    -- А?    -- Не время теперь шутить.    -- Я не шучу.    -- Неловко, доктор! -- заметил Егор Егорыч.    -- Не брали бы... Кто вас просил брать меня? Впрочем... не желаю объясняться... Я не в духе сегодня...    Манже убил другого жаворонка. Ваня согнал молодого грача, выстрелил и не попал.    -- Высоко взял, чёрт возьми! -- проворчал он.    Послышались два подряд выстрела: Больва уложил за курганом своей тяжелой двустволкой двух перепелов и положил их в карман. Егор Егорыч согнал перепела и выстрелил. Подстреленная перепелка упала в траву. Торжествующий Егор Егорыч поднял ее и поднес генералу:    -- В крылышко, ваше превосходительство! Жива еще-с!    -- Н-да... Жива... Надо предать скорой смерти.    Сказавши это, генерал поднес перепелку ко рту и клыками перегрыз ей горло. Манже убил третьего жаворонка. Музыкант сделал другую стойку. Генерал сбросил с головы фуражку, навел ружье... "Пиль!" Взлетел крупный перепел, но... мерзавец доктор торчал как раз в области выстрела, почти перед дулом!    -- Прочь! -- крикнул генерал.    Доктор отскочил, генерал выстрелил, и, разумеется, дробь опоздала.    -- Это низко, молодой человек! -- крикнул генерал.    -- Что такое? -- спросил доктор.    -- Вы мешаете! Чёрт вас просит мешать! По вашей милости я промахнулся! Чёрт знает что такое -- из рук вон!    -- Да вы-то чего кричите? Пфф... не боюсь! Я генералов не боюсь, ваше превосходительство, а в особенности отставных. Потише, пожалуйста!    -- Удивительный человек! Ходит и мешает, ходит и мешает, -- ангел выйдет из терпения!    -- Не кричите, пожалуйста, генерал! Кричите вот на Манже! Он, кстати, боится генералов. Хорошему охотнику никто не помешает. Скажите лучше, что стрелять не умеете!    -- Довольно-с! Вам слово -- вы десять... Ваничка, дай-ка сюда пороховницу! -- обратился генерал к Ване.    -- Для чего ты пригласил на охоту этого бурбона? -- спросил доктор Егора Егорыча.    -- Нельзя, брат! -- ответил Егор Егорыч. -- Нельзя было не взять. Ведь я ему того... восемь тысяч... Э-хе-хе, братец! Не будь этих проклятых долгов...    Егор Егорыч не договорил и махнул рукою.    -- Правда, что ты ревнуешь?    Егор Егорыч отвернулся и прицелился в высоко летевшего коршуна.    -- Ты его потерял, молокосос! -- раздался громовый голос генерала. -- Ты потерял его! Он сто рублей стоит, поросенок!    Егор Егорыч подошел к генералу и осведомился, в чем дело. Оказалось, что Ваня потерял генеральский патронташ. Начались поиски за патронташем, и охота была прервана. Поиски продолжались час с четвертью и увенчались успехом. Нашедши патронташ, охотники сели отдохнуть.    Во второй группе перепелиная охота была тоже не совсем удачна. В этой группе Михей Егорыч был тем же, чем доктор в первой, даже хуже. Он выбивал из рук ружья, бранился, бил собак, рассыпал порох, словом -- выделывал чёрт знает что... После неудачных выстрелов по перепелам, Кардамонов со своими собаками погнался за молодым коршуном. Коршуна подстрелили и не нашли. Капитан 2-го ранга убил камнем суслика.    -- Господа, давайте анатомировать суслика! -- предложил письмоводитель предводителя дворянства, Некричихвостов.    Охотники сели на траву, вынули перочинные ножи и занялись анатомией.    -- Я в этом суслике ничего не нахожу, -- сказал Некричихвостов, когда суслик был изрезан на мелкие кусочки. -- Даже сердца нет. Вот кишки так есть. Знаете что, господа? Поедемте-ка на болота! Что мы тут можем убить? Перепела -- не дичь; то ли дело кулички, бекасы... А? Едем!    Охотники поднялись и лениво направились к тарантасам. Приближаясь к тарантасам, они сделали залп по свойским голубям и убили одного.    -- Ваше превосх... Егорыгорч! Ваше... Егорч... -- закричала вторая группа, увидев отдыхающую первую. -- Ау, ау!    Генерал и Егор Егорыч оглянулись. Вторая группа замахала фуражками.    -- Зачем? -- крикнул Егор Егорыч.    -- Дело есть! Дрохву убили! Скорей сюда!    Первая группа дрохве не поверила, но к тарантасам пошла. Усевшись в тарантасы, охотники порешили оставить перепелов в покое и согласно маршруту проехать еще пять верст -- к болотам.    -- Я ужасно горяч на охоте, -- обратился генерал к доктору, когда тройки отъехали версты на две от сенокоса. -- Ужасно! Отца родного не пощажу. Уж вы того... извините старику!    -- Гм...    -- Каким добряком, шельмец, стал! -- шепнул Егор Егорыч доктору на ухо. -- Что значит мода пошла дочек за докторов отдавать! Хитер его превосходительство! Хе-хе-хе...    -- А просторней стало! -- заметил Ваня.    -- Да.    -- Отчего бы это? Совсем просторно...    -- Господа, а Больва где? -- хватился Манже.    Охотники посмотрели друг на друга.    -- Где Больва? -- повторил Манже.    -- Должно быть, на той тройке. Господа, -- крикнул Егор Егорыч, -- Больва с вами?    -- Нет, нету! -- крикнул Кардамонов.    Охотники задумались.    -- Ну, чёрт с ним! -- порешил генерал. -- Не ворочаться же за ним!    -- Надо бы, ваше превосходительство, воротиться. Слаб уж очень! Без воды умрет. Не дойдет.    -- Захочет, так дойдет.    -- Умрет старичок. Ведь ему девяносто!    -- Пустяки.    Подъехав к болотам, наши охотники вытянули физиономии... Болота были запружены охотниками, и вылезать из тарантасов поэтому не стоило. Немного подумав, охотники порешили проехать еще пять верст, к казенным лесам.    -- Кого же вы там стрелять будете? -- спросил доктор.    -- Дроздов, орлиц... Ну, тетеревов.    -- Так-с. Ну, а что поделывают теперь мои несчастные больные? И зачем вы меня взяли с собой, Егор Егорыч? Эх!    Доктор вздохнул и почесал затылок. Подъехав к первому попавшемуся леску, охотники повылезли из тарантасов и начали совещаться: кому идти направо и кому налево?    -- Знаете что, господа? -- предложил Некричихвостов. -- В силу того закона, так сказать, в некотором роде природы, что дичь от нас не уйдет... Гм... Дичь от нас не уйдет, господа! Давайте-ка прежде всего подкрепимся! Винца, водочки, икорки... балычка... Вот тут, на травке! Вы какого мнения, доктор? Вам лучше это знать: вы доктор. Ведь нужно подкрепиться?    Предложение Некричихвостова было принято. Аввакум и Фирс разостлали два ковра и разложили вокруг них кульки со свертками и бутылками. Егор Егорыч порезал колбасу, сыр, балык, Некричихвостов раскупорил бутылки, Манже нарезал хлеба... Охотники облизнулись и возлегли.    -- Ну-с, ваше превосходительство! По маленькой...    Охотники выпили и закусили. Доктор тотчас же налил себе другую и выпил. Ваня последовал его примеру.    -- А ведь тут, надо полагать, и волки есть, -- глубокомысленно заметил Кардамонов, посматривая искоса на деревья.    Охотники подумали, поговорили и минут через десять порешили, что волков, надо полагать, нет.    -- Ну-с? По другой? Пропустим-ка! Егор Егорыч, вы чего смотрите?    Выпили по другой.    -- Молодой человек! -- обратился Егор Егорыч к Ване. -- Вы-то чего думаете?    Ваня замотал головой.    -- Но при мне можешь, -- сказал генерал. -- Без меня не пей, но при мне... Выпей немножко!    Ваня налил рюмку и выпил.    -- Ну-с? По третьей? Ваше превосходительство...    Выпили по третьей. Доктор выпил шестую.    -- Молодой человек!    Ваня замотал головой.    -- Пейте, Амфитеатров! -- сказал покровительственным тоном Манже.    -- При мне можешь, но без меня... Выпей немного!    Ваня выпил.    -- Чего это небо сегодня такое синее? -- спросил Кардамонов.    Охотники подумали, потолковали и через четверть часа порешили, что неизвестно, отчего это небо сегодня такое синее.    -- Заяц... заяц... заяц!!! Держи!!!    За бугром показался заяц. За ним гнались две дворняги. Охотники повскакали и ухватились за ружья. Заяц пролетел мимо, помчался в лес, увлекая за собой дворняг, Музыканта и других собак. Тщетный подумал, посмотрел подозрительно на генерала и тоже помчался за зайцем.    -- Крупный!.. Вот его бы того... Как это мы... прозевали?    -- Да. Чего же эта бутылка тут того... Это вы не выпили, ваше высокопревосходительство? Э-э-э-э... Так вот вы как? Хо-ро-шо-с!    Выпили по четвертой. Доктор выпил девятую, с остервенением крякнул и отправился в лес. Выбрав самую широкую тень, он лег на травку, подложил под голову сюртук и тотчас же захрапел. Ваню развезло. Он выпил еще рюмочку, принялся за пиво, и в нем взыграла душа. Он стал на колени и продекламировал 20 стихов из Овидия.    Генерал заметил, что латинский язык очень похож на французский... Егор Егорыч согласился с ним и добавил, что при изучении французского языка необходимо знать похожий на него латинский. Манже не согласился с Егором Егорычем, заметив, что не место толковать там про языки, где сидит физико-математик и стоит так много бутылок, добавив, что ружье его прежде дорого стоило, что теперь нельзя найти хорошего ружья, что...    -- По восьмой, господа?    -- Не много ли будет?    -- Ну-у-у... Что вы! Восемь, и много?! Вы, значит, не пили никогда!    Выпили по восьмой.    -- Молодой человек!    Ваня замотал головой.    -- Полно! Ну-ка, по-военному! Вы так хорошо стреляете...    -- Выпейте, Амфитеатров! -- сказал Манже.    -- При мне пей, но без меня... Выпей немного!    Ваня отставил в сторону пиво и выпил еще рюмочку.    -- По девятой, господа, а? Какого мнения? Терпеть не могу числа восемь. Восьмого числа у меня умер отец... Федор... то есть, Иван... Егор Егорыч! Наливайте!    Выпили по девятой.    -- Жарко, однако.    -- Да, жарко, но это не помешает нам выпить по десятой!    -- Но...    -- Плевать на жару! Докажем, господа, стихиям, что мы их не боимся! Молодой человек! Покажите-ка пример... Пристыдите вашего дядюшку! Не боимся ни хлада, ни жары...    Ваня выпил рюмочку. Охотники крикнули "ура" и последовали его примеру.    -- Солнечный удар может приключиться, -- сказал генерал.    -- Не может.    -- Не может... при нашем климате? Гм...    -- Однако бывали же случаи... Мой крестный умер от солнечного удара...    -- Вы, доктор, как думаете? Может ли при нашем климате удар приключиться... солнечный, а? Доктор!    Ответа не последовало.    -- Вам не приходилось лечить, а? Мы про солнечный... Доктор, где же доктор?    -- Где доктор? Доктор!    Охотники посмотрели вокруг себя: доктора не было.    -- Где же доктор? Исчезоша? Яко воск от лица огня! Ха-ха-ха.    -- К Егоровой жене отправился! -- ляпнул Михей Егорыч.    Егор Егорыч побледнел и уронил бутылку.    -- К жене его отправился! -- продолжал Михей Егорыч, кушая балык.    -- Чего же вы врете? -- спросил Манже. -- Вы видели?    -- Видел. Ехал мимо мужик на таратайке... ну, а он сел и уехал. Ей-богу. По одиннадцатой, господа?    Егор Егорыч поднялся и потряс кулаками.    -- Я спрашиваю: куда вы едете? -- продолжал Михей Егорыч. -- За клубникой, говорит. Рожки шлифовать. Я, говорит, уж наставил рожки, а теперь шлифовать еду. Прощайте, говорит, милый Михей Егорыч! Кланяйтесь, говорит, свояку Егору Егорычу! И этак еще глазом сделал. На здоровье... хе-хе-хе.    -- Лошадей!! -- крикнул Егор Егорыч и, покачиваясь, побежал к тарантасу.    -- Скорей, а то опоздаешь! -- крикнул Михей Егорыч.    Егор Егорыч втащил на козлы Аввакума, вскочил в тарантас и, погрозив охотникам кулаком, покатил домой...    -- Что же всё это значит, господа? -- спросил генерал, когда скрылась с глаз белая фуражка Егора Егорыча. -- Он уехал... На чем же, чёрт возьми, я уеду? Он на моем тарантасе уехал! То есть не на моем, а на том, на котором мне нужно уехать... Это странно... Гм... Дерзко с его стороны...    С Ваней сделалось дурно. Водка, смешанная с пивом, подействовала как рвотное... Нужно было везти Ваню домой. После пятнадцатой охотники порешили тройку уступить генералу, с тем только условием, чтобы он, приехавши домой, немедленно выслал свежих лошадей за остальной компанией.    Генерал стал прощаться.    -- Передайте ему, господа, -- сказал он, -- что... что так делают одне только свиньи.    -- Вы, ваше превосходительство, векселя его протестуйте! -- посоветовал Михей Егорыч.    -- А? Векселя? Нда-с... Пора уже ему... Нужно честь знать... Я ждал, ждал и наконец утомился ждать... Скажите ему, что протест... Прощайте, господа! Прошу ко мне! А он свинья-с!    Охотники простились с генералом и положили его в тарантас рядом с заболевшим Ваней.    -- Трогай!    Ваня и генерал уехали.    После восемнадцатой охотники отправились в лес и, постреляв немного в цель, улеглись спать. Перед вечером приехали за ними генеральские лошади. Фирс вручил Михею Егорычу письмо с передачей "братцу". В этом письме была просьба, за неисполнение которой грозилось судебным приставом. После третьей (проснувшись, охотники повели новый счет) генеральские кучера уложили охотников в тарантасы и развезли их по домам.    Егор Егорыч, приехавши домой, был встречен Музыкантом и Тщетным, для которых заяц был только предлогом, чтобы удрать домой. Посмотрев грозно на свою жену, Егор Егорыч принялся за поиски. Были обысканы все кладовые, шкафы, сундуки, комоды, -- доктора не нашел Егор Егорыч. Он нашел другого: под жениной кроватью обрел он псаломщика Фортунатова...    Было уже темно, когда проснулся доктор... Поблуждав немного по лесу и вспомнивши, что он на охоте, доктор громко выругался и принялся аукать. Ответа на ауканье, разумеется, не последовало, и он порешил отправиться домой пешечком. Дорога была хорошая, безопасная, светлая. Двадцать четыре версты он отмахал в какие-нибудь четыре часа и к утру был уже в земской больнице. Побранившись всласть с фельдшерами, акушеркой и больными, он принялся сочинять огромнейшее письмо к Егору Егорычу. В этом письме требовалось "объяснение неблаговидных поступков", бранились ревнивые мужья и давалась клятва не ходить никогда более на охоту, -- никогда! даже и двадцать девятого июня.      

ТЕМПЕРАМЕНТЫ
(По последним выводам науки)

      Сангвиник. Все впечатления действуют на него легко и быстро: отсюда, говорит Гуфеланд, происходит легкомыслие... В молодости он bebe {малыш (франц.).} и Spitzbube {плут (нем.).}. Грубит учителям, не стрижется, не бреется, носит очки и пачкает стены. Учится скверно, но курсы оканчивает. Родителей не почитает. Когда богат, франтит; будучи же убогим, живет по-свински. Спит до двенадцати часов, ложится в неопределенное время. Пишет с ошибками. Для любви одной природа его на свет произвела: только тем и занимается, что любит. Всегда не прочь нализаться до положения риз; напившись вечером до зеленых чёртиков, утром встает как встрепанный, с чуть заметной тяжестью в голове, не нуждаясь в "similia similibus curantur" {"подобное лечится подобным" (лат.).}. Женится нечаянно. Вечно воюет с тещей. С родней в ссоре. Врет напропалую. Ужасно любит скандалы и любительские спектакли. В оркестре он -- первая скрипка. Будучи легкомысленен, либерален. Или вовсе никогда ничего не читает, или же читает запоем. Газеты любит и сам не прочь погазетничать. Почтовый ящик юмористических журналов выдуман исключительно для одних только сангвиников. Постоянен в своем непостоянстве. На службе он чиновник особых поручений или что-либо подобное. В гимназии преподает словесность. Редко дослуживается до действительного статского советника; дослужившись же, делается флегматиком и иногда холериком. Шалопаи, прохвосты и брандахлысты -- сангвиники. Спать в одной комнате с сангвиником не рекомендуется: всю ночь анекдоты рассказывает, а за неимением анекдотов, ближних осуждает или врет. Умирает от болезней органов пищеварения и преждевременного истощения.    Женщина-сангвиник -- самая сносная женщина, если она не глупа.    Холерик. Желчен и лицом желто-сер. Нос несколько крив, и глаза ворочаются в орбитах, как голодные волки в тесной клетке. Раздражителен. За укушение блохи или укол булавкой готов разорвать на клочки весь свет. Когда говорит, брызжет и показывает свои коричневые или очень белые зубы. Глубоко убежден, что зимой "чёрт знает как холодно", а летом "чёрт знает как жарко...". Еженедельно меняет кухарок. Обедая, чувствует себя очень скверно, потому что всё бывает пережарено, пересолено... Большею частью холостяк, а если женат, то запирает жену на замок. Ревнив до чёртиков. Шуток не понимает. Всё терпеть не может. Газеты читает только для того, чтобы ругнуть газетчиков. Еще во чреве матери был убежден в том, что все газеты врут. Как муж и приятель -- невозможен; как подчиненный -- едва ли мыслим; как начальник -- невыносим и весьма нежелателен. Нередко, к несчастью, он педагог: преподает математику и греческий язык. В одной комнате спать с ним не советую: всю ночь кашляет, харкает и громко бранит блох. Услышав ночью пение котов или петухов, кашляет и дребезжащим голосом посылает лакея на крышу поймать и, во что бы то ни стало, задушить певца. Умирает от чахотки или болезней печени.    Женщина-холерик -- чёрт в юбке, крокодил.    Флегматик. Милый человек (я говорю, разумеется, не про англичанина, а про российского флегматика). Наружность самая обыкновенная, топорная. Вечно серьезен, потому что лень смеяться. Ест когда и что угодно; не пьет, потому что боится кондрашки, спит 20 часов в сутки. Непременный член всевозможных комиссий, заседаний и экстренных собраний, на которых ничего не понимает, дремлет без зазрения совести и терпеливо ожидает конца. Женится в 30 лет при помощи дядюшек и тетушек. Самый удобный для женитьбы человек: на всё согласен, не ропщет и покладист. Жену величает душенькой. Любит поросеночка с хреном, певчих, всё кисленькое и холодок. Фраза "Vanitas vanitatum et omnia vanitas" {"Суета сует и всяческая суета" (лат.).} (Чепуха чепух и всяческая чепуха) выдумана флегматиком. Бывает болен только тогда, когда его избирают в присяжные заседатели. Завидев толстую бабу, кряхтит, шевелит пальцами и старается улыбнуться. Выписывает "Ниву" и сердится, что в ней не раскрашивают картинок и не пишут смешного. Пишущих считает людьми умнейшими и в то же время вреднейшими. Жалеет, что его детей не секут в гимназии, и сам иногда не прочь посечь. На службе счастлив. В оркестре он -- контрабас, фагот, тромбон. В театре -- кассир, лакей, суфлер и иногда pour manger {ради хлеба (франц.).} актер. Умирает от паралича или водянки.    Женщина-флегматик -- это слезливая, пучеглазая, толстая, крупичатая, сдобная немка. Похожа на куль с мукою. Родится, чтобы со временем стать тещей. Быть тещей -- ее идеал.    Меланхолик. Глаза серо-голубые, готовые прослезиться. На лбу и около носа морщинки. Рот несколько крив. Зубы черные. Склонен к ипохондрии. Вечно жалуется на боль под ложечкой, колотье в боку и плохое пищеварение. Любимое занятие -- стоять перед зеркалом и рассматривать свой вялый язык. Думает, что слаб грудью и нервен, а потому ежедневно пьет вместо чая декокт и вместо водки -- жизненный эликсир. С прискорбием и со слезами в голосе уведомляет своих ближних, что лавровишневые и валериановые капли ему уже не помогают... Полагает, что раз в неделю не мешало бы принимать слабительное. Давно уже порешил, что его не понимают доктора. Знахари, знахарки, шептуны, пьяные фельдшера, иногда повивальные бабки -- первые его благодетели. Шубу надевает в сентябре, снимает в мае. В каждой собаке подозревает водобоязнь, а с тех пор, как его приятель сообщил ему, что кошка в состоянии задушить спящего человека, видит в кошках непримиримых врагов человечества. Духовное завещание у него давно уже готово. Божится и клянется, что ничего не пьет. Изредка пьет теплое пиво. Женится на сиротке. Тещу, если она у него есть, величает прекраснейшей и мудрейшей особой; наставления ее выслушивает молча, склонив голову набок; целовать ее пухлые, потные, пахнущие огуречным рассолом руки считает своей священнейшей обязанностью. Ведет деятельную переписку с дяденьками, тетеньками, крестной мамашей и друзьями детства. Газет не читает. Читал когда-то "Московские ведомости", но, чувствуя при чтении этой газеты тяжесть под ложечкой, сердцебиение и муть в глазах, он бросил ее. Втихомолку читает Дебе и Жозана. Во время ветлянской чумы пять раз говел. Страдает слезотечением и кошмарами. На службе не особенно счастлив: далее помощника столоначальника не дотянет. Любит "Лучинушку". В оркестре он -- флейта и виолончель. Вздыхает день и ночь, а потому спать с ним в одной комнате не советую. Предчувствует потопы, землетрясение, войну, конечное падение нравственности и собственную смерть от какой-нибудь ужасной болезни. Умирает от пороков сердца, лечения знахарей и зачастую от ипохондрии.    Женщина-меланхолик -- невыносимейшее, беспокойнейшее существо. Как жена -- доводит до отупения, до отчаяния и самоубийства. Тем только и хороша, что от нее избавиться нетрудно: дайте ей денег и спровадьте ее на богомолье.    Холерико-меланхолик. Во дни юности был сангвиником. Черная кошка перебежала дорогу, чёрт ударил по затылку, и сделался он холерико-меланхоликом. Я говорю о известнейшем, бессмертнейшем соседе редакции "Зрителя". Девяносто девять процентов славянофилов -- холерико-меланхолики. Непризнанный поэт, непризнанный pater patriae {отец отечества (лат.).}, непризнанный Юпитер и Демосфен... и т. д. Рогатый муж. Вообще всякий крикливый, но не сильный.      

В ВАГОНЕ

      Почтовый поезд номер такой-то мчится на всех парах от станции "Веселый Трах-Тарарах" до станции "Спасайся, кто может!". Локомотив свистит, шипит, пыхтит, сопит... Вагоны дрожат и своими неподмазанными колесами воют волками и кричат совами. На небе, на земле и в вагонах тьма... "Что-то будет! что-то будет!" -- стучат дрожащие от старости лет вагоны... "Огого-гого-о-о!" -- подхватывает локомотив... По вагонам вместе с карманолюбцами гуляют сквозные ветры. Страшно... Я высовываю свою голову в окно и бесцельно смотрю в бесконечную даль. Все огни зеленые: скандал, надо полагать, еще не скоро. Диска и станционных огней не видно... Тьма, тоска, мысль о смерти, воспоминания детства... Боже мой!    -- Грешен!! -- шепчу я. -- Ох, как грешен!..    Кто-то лезет в мой задний карман. В кармане нет ничего, но все-таки ужасно... Я оборачиваюсь. Предо мной незнакомец. На нем соломенная шляпа и темно-серая блуза.    -- Что вам угодно? -- спрашиваю я его, ощупывая свои карманы.    -- Ничего-с! Я в окно смотрю-с! -- отвечает он, отдергивая руку и налегая мне на спину.    Слышен сиплый пронзительный свист... Поезд начинает идти всё тише и тише и наконец останавливается. Выхожу из вагона и иду к буфету выпить для храбрости. У буфета теснится публика и поездная бригада.    -- Гм... Водка, а не горько! -- говорит солидный обер-кондуктор, обращаясь к толстому господину. Толстый господин хочет что-то сказать и не может: поперек горла остановился у него годовалый бутерброд.    -- Жиндаррр!!! Жиндаррр!!! -- кричит кто-то на плацформе таким голосом, каким во время оно, до потопа, кричали голодные мастодонты, ихтиозавры и плезиозавры... Иду посмотреть, в чем дело... У одного из вагонов первого класса стоит господин с кокардой и указывает публике на свои ноги. С несчастного, в то время когда он спал, стащили сапоги и чулки...    -- В чем же я поеду теперь? -- кричит он. -- Мне до Ррревеля ехать! Вы должны смотреть!    Перед ним стоит жандарм и уверяет его, что "здесь кричать не приходится"... Иду в свой вагон No 224. В моем вагоне всё то же: тьма, храп, табачный и сивушный запахи, пахнет русским духом. Возле меня храпит рыженький судебный следователь, едущий в Киев из Рязани... В двух-трех шагах от следователя дремлет хорошенькая... Крестьянин, в соломенной шляпе, сопит, пыхтит, переворачивается на все бока и не знает, куда положить свои длинные ноги. Кто-то в углу закусывает и чамкает во всеуслышание... Под скамьями спит богатырским сном народ. Скрипит дверь. Входят две сморщенные старушонки с котомками на спинах...    -- Сядем сюда, мать моя! -- говорит одна. -- Темень-то какая! Искушение да и только... Никак наступила на кого... А где Пахом?    -- Пахом? Ах, батюшти! Где ж это он? Ах, батюшти!    Старушонка суетится, отворяет окно и осматривает плацформу.    -- Пахо-ом! -- дребезжит она. -- Где ты? Пахом! Мы тутотко!    -- У меня беда-а! -- кричит голос за окном. -- В машину не пущают!    -- Не пущают? Который это не пущает? Плюнь! Не может тебя никто не пустить, ежели у тебя настоящий билет есть!    -- Билеты уже не продают! Касс заперли!    По плацформе кто-то ведет лошадь. Топот и фырканье.    -- Сдай назад! -- кричит жандарм. -- Куда лезешь? Чего скандалишь?    -- Петровна! -- стонет Пахом.    Петровна сбрасывает с себя узел, хватает в руки большой жестяной чайник и выбегает из вагона. Бьет второй звонок. Входит маленький кондуктор с черными усиками.    -- Вы бы взяли билет! -- обращается он к старцу, сидящему против меня. -- Контролер здесь!    -- Да? Гм... Это нехорошо... Какой?.. Князь?    -- Ну... Князя сюда и палками не загонишь...    -- Так кто же? С бородой?    -- Да, с бородой...    -- Ну, коли этот, то ничего. Он добрый человек.    -- Как хотите.    -- А много зайцев едет?    -- Душ сорок будет.    -- Ннно? Молодцы! Ай да коммерсанты!    Сердце у меня сжимается. Я тоже зайцем еду. Я всегда езжу зайцем. На железных дорогах зайцами называются гг. пассажиры, затрудняющие разменом денег не кассиров, а кондукторов. Хорошо, читатель, ездить зайцем! Зайцам полагается, по нигде еще не напечатанному тарифу, 75% уступки, им не нужно толпиться около кассы, вынимать ежеминутно из кармана билет, с ними кондуктора вежливее и... всё что хотите, одним словом!    -- Чтоб я заплатил когда-нибудь и что-нибудь!? -- бормочет старец. -- Да никогда! Я плачу кондуктору. У кондуктора меньше денег, чем у Полякова!    Дребезжит третий звонок.    -- Ах, матушки! -- хлопочет старушонка. -- Где ж это Петровна? Ведь вот уж и третий звонок! Наказание божие... Осталась! Осталась бедная... А вещи ее тут... Што с вещами-то делать, с сумочкой? Родимые мои, ведь она осталась!    Старушонка на минуту задумывается.    -- Пущай с вещами остается! -- говорит она и бросает сумочку Петровны в окно.    Едем к станции Халдеево, а по путеводителю "Фрум -- Общая Могила". Входят контролер и обер-кондуктор со свечой.    -- Вашшш... билеты! -- кричит обер-кондуктор.    -- Ваш билет! -- обращается контролер ко мне и к старцу.    Мы ёжимся, сжимаемся, прячем руки и впиваемся глазами в ободряющее лицо обер-кондуктора.    -- Получите! -- говорит контролер своему спутнику и отходит. Мы спасены.    -- Ваш билет! Ты! Ваш билет! -- толкает обер-кондуктор спящего парня. Парень просыпается и вынимает из шапки желтый билетик.    -- Куда же ты едешь? -- говорит контролер, вертя между пальцами билет. -- Ты не туда едешь!    -- Ты, дуб, не туда едешь! -- говорит обер-кондуктор. -- Ты не на тот поезд сел, голова! Тебе нужно на Живодерово, а мы едем на Халдеево! Вааазьми! Вот не нужно быть никогда дураком!    Парень усиленно моргает глазами, тупо смотрит на улыбающуюся публику и начинает тереть рукавом глаза.    -- Ты не плачь! -- советует публика. -- Ты лучше попроси! Такой здоровый болван, а ревешь! Женат небось, детей имеешь.    -- Вашшш... билет!.. -- обращается обер-кондуктор к косарю в цилиндре.    -- Га?    -- Вашшш... билеты! Поворачивайся!    -- Билет? Нешто нужно?    -- Билет!!!    -- Понимаем... Отчего не дать, коли нужно? Даадим! -- Косарь в цилиндре лезет за пазуху и со скоростью двух с половиною вершков в час вытаскивает оттуда засаленную бумагу и подает ее контролеру.    -- Кого даешь? Это паспорт! Ты давай билет!    -- Другого у меня билета нету! -- говорит косарь, видимо встревоженный.    -- Как же ты едешь, когда у тебя нет билета?    -- Да я заплатил.    -- Кому ты заплатил? Что врешь?    -- Кондухтырю.    -- Какому?    -- А шут его знает какому! Кондухтырю, вот и всё... Не бери, говорил, билета, мы тебя и так провезем... Ну, я и не взял...    -- А вот мы с тобой на станции поговорим! Мадам, ваш билет!    Дверь скрипит, отворяется, и ко всеобщему нашему удивлению входит Петровна.    -- Насилу, мать моя, нашла свой вагон... Кто их разберет, все одинаковые... А Пахома так и не впустили, аспиды... Где моя сумочка?    -- Гм... Искушение... Я тебе ее в окошко выбросила! Я думала, что ты осталась!    -- Куда бросила?    -- В окно... Кто ж тебя знал?    -- Спасибо... Кто тебя просил? Ну да и ведьма, прости господи! Что теперь делать? Своей не бросила, паскуда... Морду бы свою ты лучше выбросила! Аааа... штоб тебе повылазило!    -- Нужно будет со следующей станции телеграфировать! -- советует смеющаяся публика.    Петровна начинает голосить и нечестиво браниться. Ее подруга держится за свою суму и также плачет. Входит кондуктор.    -- Чьи веш-ш-ш...чи! -- выкрикивает он, держа в руках вещи Петровны.    -- Хорошенькая! -- шепчет мне мой vis-a-vis старец, кивая на хорошенькую. -- Г-м-м-м... хорррошенькая... Чёрт подери, хлороформу нет! Дал бы ей понюхать, да и целуй во все лопатки! Благо все спят!..    Соломенная шляпа ворочается и во всеуслышание сердится на свои непослушные ноги.    -- Ученые... -- бормочет он. -- Ученые... Небось, против естества вещей и предметов не пойдешь!.. Ученые... гм... Небось не сделают так, чтоб ноги можно было отвинчивать и привинчивать по произволению!    -- Я тут ни при чем... Спросите товарища прокурора! -- бредит мой сосед-следователь.    В дальнем углу два гимназиста, унтер-офицер и молодой человек в синих очках при свете четырех папирос жарят в картеж...    Направо от меня сидит высокая барыня из породы "само собою разумеется". От нее разит пудрой и пачулями.    -- Ах, что за прелесть эта дорога! -- шепчет над ее ухом какой-то гусь, шепчет приторно до... до отвращения, как-то французисто выговаривая буквы г, н и р. -- Нигде так быстро и приятно не бывает сближение, как в дороге! Люблю тебя, дорога!    Поцелуй... Другой... Чёрт знает что! Хорошенькая просыпается, обводит глазами публику и... бессознательно кладет головку на плечо соседа, жреца Фемиды... а он, дурак, спит!!    Поезд останавливается. Полустанок.    -- Поезд стоит две минуты... -- бормочет сиплый, надтреснутый бас вне вагона. Проходят две минуты, проходят еще две... Проходит пять, десять, двадцать, а поезд всё еще стоит. Что за чёрт? Выхожу из вагона и направляюсь к локомотиву.    -- Иван Матвеич! Скоро ж ты, наконец? Чёрт! -- кричит обер-кондуктор под локомотив.    Из-под локомотива выползает на брюхе машинист, красный, мокрый, с куском сажи на носу...    -- У тебя есть бог или нет? -- обращается он к обер-кондуктору. -- Ты человек или нет? Что подгоняешь? Не видишь, что ли? Ааа... чтоб вам всем повылазило!.. Разве это локомотив? Это не локомотив, а тряпка! Не могу я везти на нем!    -- Что же делать?    -- Делай что хочешь! Давай другой, а на этом не поеду! Да ты войди в положение...    Помощники машиниста бегают вокруг неисправного локомотива, стучат, кричат... Начальник станции в красной фуражке стоит возле и рассказывает своему помощнику анекдоты из превеселого еврейского быта... Идет дождь... Направляюсь в вагон... Мимо мчится незнакомец в соломенной шляпе и темно-серой блузе... В его руках чемодан. Чемодан этот мой... Боже мой!      

САЛОН ДЕ ВАРЬЕТЕ

      -- Извозчик! Спишь, чёрт! В Салон де варьете!    -- В Соленый вертеп? Тридцать копеек!    Подъезд и одинокий городовой, торчащий у подъезда, освещены фонарями. Рубль двадцать за вход и двадцать копеек за хранение платья (последнее, впрочем, не обязательно). Вы заносите ногу на первую ступень, и вас обдает уже сильнейшими запахами грошового будуара и предбанника. Слегка подпившие посетители... A propos {Кстати (франц.).}: не ходите в Salon, если вы не того... Быть немножко "подшофе" -- более чем обязательно. Это принцип. Если входящий посетитель улыбается и мигает маслянистыми глазками, то это хороший признак: он не умрет от тоски и даже вкусит некоторое блаженство. Горе же ему, если он трезв! Ему не понравится Salon des varietes, и он, пришедши домой, высечет своих детей, чтобы они, выросши, не ходили в Salon... Слегка подпившие посетители ковыляют вверх по лестнице, вручают привратнику свои билеты, входят в комнату, увешанную изображениями великих, потягиваются и храбро устремляются в круговорот. По всем комнатам снуют взад и вперед, из двери в дверь, жаждущие сильных впечатлений, -- снуют, мнутся, слоняются из угла в угол, как будто бы чего-то ищут... Что за смесь племен, лиц, красок и запахов! Дамы красные, синие, зеленые, черные, разноцветные, пестрые, точно трехкопеечные лубочные картинки...    Этих дам мы видели здесь и в прошлом году и в позапрошлом. Вы увидите их здесь и в будущем году. Декольте ни одной: и платья нет, и... груди нет. А какие чудные имена: Бланш, Мими, Фанни, Эмма, Изабелла и... ни одной Матрены, Мавры, Палагеи! Пыль ужаснейшая! Частицы румян и пудры, пары алкоголя взвешены в воздухе... Тяжело дышать, и хочется чихнуть...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   -- Как вы невежливы, мужчина!    -- Я-с? А... гм... так-с! Позвольте вам выразиться прозой, что мы очень хорошо понимаем ваши женственные идеи! Позвольте вам предложить ручку-с!    -- Это с какой стати? Вы сперва познакомьтесь... Угостите сперва чем-нибудь!!    Подлетает офицер, берет даму за плечи и поворачивает ее спиной к молодому человеку... Последнему это не нравится... Немножко подумав, он вламывается в амбицию, берет даму за плечи и поворачивает ее в свою сторону...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Сквозь толпу пробирается громаднейший немец с тупой, пьяной физией и во всеуслышание страдает отрыжкой; за ним семенит маленький рябой человечек и пожимает его руку...    -- Э... эк! Гек!    -- Покорнейше благодарю за благородную отрыжку! -- говорит человечек.    -- Ничаво... Э... эк!    Возле входа в зал толпа... В толпе два молодых купчика усердно жестикулируют руками и ненавидят друг друга. Один красен как рак, другой бледен. Оба, разумеется, пьяны как стельки.    -- А ежели в морррду?    -- Асел!!    -- А ежели... Ты сам асел! Филантроп!!    -- Сволочь! Чего руками махаешь? Вдарь! Да ты вдарь!    -- Господа! -- слышится из толпы женский голос. -- Можно ли так браниться при дамах?    -- И дам к свиньям! Чёрта лысого мне в твоих дамах! Тыщу таких кормлю! Ты, Катька, не того... не мешайся! Зачем он меня обидел? Ведь я его не трогал!    К бледному купчику подлетает франт с огромнейшим галстухом и хватает его за руку.    -- Митя! Тятенька здесь!    -- Ннно?..    -- Ей-богу! С Сонькой за столом сидит! Чуть было ему на глаза не попался! Старый чёрт... Уходить надо! Скорей!!.    Митя пускает последний пронзительный взгляд на врага, грозит ему кулаком и стушевывается...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   -- Цвиринтелкин! Ступай туда! Там тебя Раиса ищет!    -- Чёрт с ней! Не желаю! Она на щеколду похожа... Я себе другую мадаму выбрал... Луизу!    -- Что ты? Эту пушку?    -- В том-то и вся, брат, суть, что пушка... По крайности, баба! Не обхватишь!    Фрейлейн Луиза сидит за столом. Она высока, толста, потна и неповоротлива, как улитка... Перед ней на столе бутылка пива и шапка Цвиринтелкина... Контуры корсета грубо вырисовываются на ее большущей спине. Как хорошо она делает, что прячет свои ноги и руки! Руки ее велики, красны и мозолисты. Еще в прошлом году она жила в Пруссии, где мыла полы, варила герру пастору Biersoupe {суп из пива (нем. и франц.).} и нянчила маленьких Шмидтов, Миллеров и Шульцев... Но судьбе угодно было нарушить ее покой: она полюбила Фрица, Фриц полюбил ее... Но Фриц не может жениться на бедной; он назовет себя дураком, если женится на бедной! Луиза поклялась Фрицу в вечной любви и поехала из милого фатерланда {отечества (нем. Vaterland).} в русские холодные степи заработать приданое... И теперь она каждый вечер ходит в Salon. Днем она делает коробочки и вяжет скатерть. Когда соберется известная сумма, она уедет в Пруссию и выйдет за Фрица...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   -- Si vous n'avez rien a me dire, {Если вам нечего мне сказать (франц.).} -- несется из залы...    В зале гвалт... Аплодируют всякому, кто бы ни появился на сцене... Канканчик бедненький, плохонький, но в первых рядах слюнотечение от удовольствия... Взгляните на публику в то время, когда голосят: "Долой мужчин!" Дайте в это время публике рычаг, и она перевернет землю! Орут, голосят, визжат...    -- Шш... ш... ш... -- шикает в первых рядах офицерик какой-то девице...    Публика неистово протестует шиканью, и от аплодисментов содрогается вся Большая Дмитровка. Офицерик поднимается, поднимает вверх голову и важно, с шумом и звоном, выходит из зала. Достоинство, значит, поддержал!..    Гремит венгерский оркестр. Какие все эти венгерцы карапузики, и как они плохо играют! Конфузят они свою Венгрию!    За буфетом стоят сам г. Кузнецов и мадам с черными бровями; г. Кузнецов виночерпствует, мадам получает деньги. Рюмки берутся приступом.    -- Рррюмку водки! Послушайте! Вводки!    -- Царапнем, Коля? Пей, Мухтар!    Человек со стриженой головой тупо смотрит на рюмку, пожимает плечами и с остервенением глотает водку.    -- Не могу, Иван Иваныч! У меня порок сердца!    -- Плюнь! Ничего твоему пороку не поделается, ежели выпьешь!    Юноша с пороком сердца выпивает.    -- Еще рюмку!    -- Нет... У меня порок сердца. Я и так уж семь выпил.    -- Плюнь!    Юноша выпивает...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   -- Мужчина! -- умоляет девочка с острым подбородком и кроличьими глазками: -- угостите ужином!    Мужчина ломается...    -- Есть хочу! Одну только порцию...    -- Пристала... Челаэк!    Подается кусок мяса... Девочка ест, и... как ест! Ест ртом, глазами, носом...    У стрельбы в цель идет ожесточенная стрельба... Тирольки, не отдыхая, заряжают ружья... А две тирольки недурны немножко... В стороне стоит художник и рисует на обшлаге тирольку.    -- До свиданиа... Будьте здоговы! -- кричат тирольки.    Бьет два часа... В зале танцы. Шум, гвалт, крик, писк, канкан... Духота страшная... Зарядившиеся вновь заряжаются у буфета, и к трем часам готов уже кавардак.    В отдельных кабинетах...    Впрочем, уйдемте! Как приятен выход! Будь я содержателем Salon des varietes, я брал бы не за вход, а за выход...      

СУД

      Изба Кузьмы Егорова, лавочника. Душно, жарко. Проклятые комары и мухи толпятся около глаз и ушей, надоедают... Облака табачного дыму, но пахнет не табаком, а соленой рыбой. В воздухе, на лицах, в пении комаров тоска.    Большой стол; на нем блюдечко с ореховой скорлупой, ножницы, баночка с зеленой мазью, картузы, пустые штофы. За столом восседают: сам Кузьма Егоров, староста, фельдшер Иванов, дьячок Феофан Манафуилов, бас Михайло, кум Парфентий Иваныч и приехавший из города в гости к тетке Анисье жандарм Фортунатов. В почтительном отдалении от стола стоит сын Кузьмы Егорова, Серапион, служащий в городе в парикмахерской и теперь приехавший к отцу на праздники. Он чувствует себя очень неловко и дрожащей рукой теребит свои усики. Избу Кузьмы Егорова временно нанимают для медицинского "пункта", и теперь в передней ожидают расслабленные. Сейчас только привезли откуда-то бабу с поломанным ребром... Она лежит, стонет и ждет, когда, наконец, фельдшер обратит на нее свое благосклонное внимание. Под окнами толпится народ, пришедший посмотреть, как Кузьма Егоров своего сына пороть будет.    -- Вы всё говорите, что я вру, -- говорит Серапион, -- а потому я с вами говорить долго не намерен. Словами, папаша, в девятнадцатом столетии ничего не возьмешь, потому что теория, как вам самим небезызвестно, без практики существовать не может.    -- Молчи! -- говорит строго Кузьма Егоров. -- Материй ты не разводи, а говори нам толком: куда деньги мои девал?    -- Деньги? Гм... Вы настолько умный человек, что сами должны понимать, что я ваших денег не трогал. Бумажки свои вы не для меня копите... Грешить нечего...    -- Вы, Серапион Косьмич, будьте откровенны, -- говорит дьячок. -- Ведь мы вас для чего это спрашиваем? Мы вас убедить желаем, на путь наставить благой... Папашенька ваш ничего вам, окроме пользы вашей... И нас вот попросил... Вы откровенно... Кто не грешен? Вы взяли у вашего папаши двадцать пять рублей, что у них в комоде лежали, или не вы?    Серапион сплевывает в сторону и молчит.    -- Говори же! -- кричит Кузьма Егоров и стучит кулаком о стол. -- Говори: ты или не ты?    -- Как вам угодно-с... Пускай...    -- Пущай, -- поправляет жандарм.    -- Пущай это я взял... Пущай! Только напрасно вы, папаша, на меня кричите. Стучать тоже не для чего. Как ни стучите, а стола сквозь землю не провалите. Денег ваших я никогда у вас не брал, а ежели брал когда-нибудь, то по надобности... Я живой человек, одушевленное имя существительное, и мне деньги нужны. Не камень!..    -- Поди да заработай, коли деньги нужны, а меня обирать нечего. Ты у меня не один, у меня вас семь человек!    -- Это я и без вашего наставления понимаю, только по слабости здоровья, как вам самим это известно, заработать, следовательно, не могу. А что вы меня сейчас куском хлеба попрекнули, так за это самое вы перед господом богом отвечать станете...    -- Здоровьем слаб!.. Дело у тебя небольшое, знай себе стриги да стриги, а ты и от этого дела бегаешь.    -- Какое у меня дело? Разве это дело? Это не дело, а одно только поползновение. И образование мое не такое, чтоб я этим делом мог существовать.    -- Неправильно вы рассуждаете, Серапион Косьмич, -- говорит дьячок. -- Ваше дело почтенное, умственное, потому вы служите в губернском городе, стрижете и бреете людей умственных, благородных. Даже генералы, и те не чуждаются вашего ремесла.    -- Про генералов, ежели угодно, я и сам могу вам объяснить.    Фельдшер Иванов слегка выпивши.    -- По нашему медицинскому рассуждению, -- говорит он, -- ты скипидар и больше ничего.    -- Мы вашу медицину понимаем... Кто, позвольте вас спросить, в прошлом годе пьяного плотника, вместо мертвого тела, чуть не вскрыл? Не проснись он, так вы бы ему живот распороли. А кто касторку вместе с конопляным маслом мешает?    -- В медицине без этого нельзя.    -- А кто Маланью на тот свет отправил? Вы дали ей слабительного, потом крепительного, а потом опять слабительного, она и не выдержала. Вам не людей лечить, а, извините, собак.    -- Маланье царство небесное, -- говорит Кузьма Егоров. -- Ей царство небесное. Не она деньги взяла, не про нее и разговор... А вот ты скажи... Алене отнес?    -- Гм... Алене!.. Постыдились бы хоть при духовенстве и при господине жандарме.    -- А вот ты говори: ты взял деньги или не ты?    Староста вылезает из-за стола, зажигает о колено спичку и почтительно подносит ее к трубке жандарма.    -- Ффф... -- сердится жандарм. -- Серы полный нос напустил!    Закурив трубку, жандарм встает из-за стола, подходит к Серапиону и, глядя на него со злобой и в упор, кричит пронзительным голосом:    -- Ты кто таков? Ты что же это? Почему так? А? Что же это значит? Почему не отвечаешь? Неповиновение? Чужие деньги брать? Молчать! Отвечай! Говори! Отвечай!    -- Ежели...    -- Молчать!    -- Ежели... Вы потише-с! Ежели... Не боюсь! Много вы об себе понимаете! А вы -- дурак, и больше ничего! Ежели папаше хочется меня на растерзание отдать, то я готов... Терзайте! Бейте!    -- Молчать! Не ра-а-азговаривать! Знаю твои мысли! Ты вор? Кто таков? Молчать! Перед кем стоишь? Не рассуждать!    -- Наказать-с необходимо, -- говорит дьячок и вздыхает. -- Ежели они не желают облегчить вину свою сознанием, то необходимо, Кузьма Егорыч, посечь. Так я полагаю: необходимо!    -- Влепить! -- говорит бас Михайло таким низким голосом, что все пугаются.    -- В последний раз: ты или нет? -- спрашивает Кузьма Егоров.    -- Как вам угодно-с... Пущай... Терзайте! Я готов...    -- Выпороть! -- решает Кузьма Егоров и, побагровев, вылезает из-за стола.    Публика нависает на окна. Расслабленные толпятся у дверей и поднимают головы. Даже баба с переломленным ребром, и та поднимает голову...    -- Ложись! -- говорит Кузьма Егоров.    Серапион сбрасывает с себя пиджачок, крестится и со смирением ложится на скамью.    -- Терзайте, -- говорит он.    Кузьма Егоров снимает ремень, некоторое время глядит на публику, как бы выжидая, не поможет ли кто, потом начинает...    -- Раз! Два! Три! -- считает Михайло низким басом. -- Восемь! Девять!    Дьячок стоит в уголку и, опустив глазки, перелистывает книжку...    -- Двадцать! Двадцать один!    -- Довольно! -- говорит Кузьма Егоров.    -- Еще-с!.. -- шепчет жандарм Фортунатов. -- Еще! Еще! Так его!    -- Я полагаю: необходимо еще немного! -- говорит дьячок, отрываясь от книжки.    -- И хоть бы пискнул! -- удивляется публика.    Больные расступаются, и в комнату, треща накрахмаленными юбками, входит жена Кузьмы Егорова.    -- Кузьма! -- обращается она к мужу. -- Что это у тебя за деньги я нашла в кармане? Это не те, что ты давеча искал?    -- Оне самые и есть... Вставай, Серапион! Нашлись деньги! Я положил их вчерась в карман и забыл...    -- Еще-с! -- бормочет Фортунатов. -- Влепить! Так его!    -- Нашлись деньги! Вставай!    Серапион поднимается, надевает пиджачок и садится за стол. Продолжительное молчание. Дьячок конфузится и сморкается в платочек.    -- Ты извини, -- бормочет Кузьма Егоров, обращаясь к сыну. -- Ты из того... Чёрт же его знал, что они найдутся! Извини...    -- Ничего-с. Нам не впервой-с... Не беспокойтесь. Я на всякие мучения всегда готов.    -- Ты выпей... Перегорит...    Серапион выпивает, поднимает вверх свой синий носик и богатырем выходит из избы. А жандарм Фортунатов долго потом ходит по двору, красный, выпуча глаза, и говорит:    -- Еще! Еще! Так его!      

КОНТОРА ОБЪЯВЛЕНИЙ АНТОШИ Ч.
для удобства гг. публикующих арендовала в "Зрителе" на 1881 год отдел для помещений реклам и публикаций разного рода

  

АРТЕЛЬ ТЕАТРАЛЬНЫХ БАРЫШНИКОВ

   Сим имеет честь уведомить, что, для удобства публики, она избрала своим местопребыванием портерную, близ театра. Ввиду предстоящего приезда знаменитой Сары Бернар, вошла в соглашение с кем следует и предлагает услуги.   

ДОКТОР ЧЕРТОЛОБОВ

   Специалист по женским, мужским, детским, грудным, спинным, шейным, затылочным и многим другим болезням. Принимает ежедневно с 7 ч. утра до 12 ч. ночи. Бедных лечит 30-го февраля, 31-го апреля и 31-го июня бесплатно и 29-го февраля с большой уступкой. Молчановка, Гавриков пер., собственный дом.   

В КНИЖНОМ МАГАЗИНЕ "НОВОГО ВРЕМЕНИ"

   поступили в продажу следующие книги:    В интересном положении. Роман в 4 ч. Морского. Цена 5 р. 23 к.    Памяти д-ра Дебе, брошюра, его же.    Свиной хлев, устройство оного и его обитатели, соч. ритора Ев. Львова.    Я не был на юбилее, лирическое стихотворение, его же.    Туда ему и дорога! Ода иезуита Тараканчио и социуса его Цитовича. Ц. 30 к.    В облаках, роман Андрея Печерского в 14 ч. (Продолжение "На горах" и "В лесах".)    Газетчики и кумовство, соч. прогоревшего редактора.    Славянофило-русский словарь. 40000 слов, необходимых для чтения "Руси".   

!!!ДЕСЯТЬ ПРОЦЕНТОВ!!!

   из 10000 годового дохода гг. врачам, желающим войти со мною в комиссию.   

ГРОБОВЫХ ДЕЛ МАСТЕР ЧЕРЕПОВ

   Имеются готовые гробы всевозможных сортов. Для умирающих оптом уступка. Прошу гг. умирающих остерегаться подделок.   

НУЖНА КУХАРКА

   трезвая, умеющая стирать и не сотрудничающая в одном Листке. Большая Ордынка, Замоскворецкий пер., д. поручика Негодяева.   

ТРИХИНЫ БЕЗ КОЛБАС

   можно получать в магазине купца Махаметова, в Охотном ряду.   

ПРИСЯЖНЫЙ ПОВЕРЕННЫЙ И. Н. МОШЕННИКОВ

   ведет дела. На случай обвинительного приговора предлагает залог.   

Потеряв всякую надежду выйти замуж, продаю свое приданое.

   Егорушка! иди, возьми меня! Девица Невиннова.   

ЯСНОВИДЯЩАЯ С ЦВЕТНОГО БУЛЬВАРА

   имеет честь уведомить гг. редакторов, что ей известно, сколько имеют и сколько будут иметь подписчиков любой журнал в будущем 1882 году. Плата за одно слово -- рубль.   

ДУШЕПРИКАЗЧИКИ КУПЦА ВИСЛЯЕВА

   имеют честь уведомить, что 10 рублей, оставленные покойным для выдачи тому, кто напишет невозможно глупую комедию, выданы 15 ноября автору комедии "Город упраздняется".   

Тысяча сто сорок четыре издателя "Русской газеты" с
глубоким прискорбием извещают своих дядюшек, тетушек, читателей
и сотрудников об безвозвратной кончине своего любезного детища
"Русской газеты", последовавшей после тяжкого и продолжительного
тления. Погребения, за неимением благодетелей, не будет. Тело
покойной сдано в анатомический театр. Вскрытие обнаружило
атрофию мозга и голодную смерть. Бренные остатки наспиртованы и
отправлены, как препарат, в секретное отделение музея Винклера,
на Цветном бульваре.

  

В МУЗЕЕ ВИНКЛЕРА,
на Цветном бульваре,

   кроме всевозможной чепухи стран Старого и Нового Света, показываются еще и следующие редкости:    1) Театральная карета, сооруженная в 1343 году. Вмещает в себе 26 балерин, 8 благородных отцов и 5 комических старух. Никуда не годна, но величественна. Верх проломан, на прошлой неделе, перед репетицией, воробьем, севшим на карету, дабы воспользоваться ватой, выпавшей из шапки возницы.    2) Две театральные лошади, впряженные в означенную карету, неопределенной масти, безгривые, бесхвостые, с винтообразными ногами. Одной 84 года, другой -- 67. На одной из них в 1812 году был взят в плен французский генерал, маркиз Бланманже. Питаются соломой и бурьяном. Говорят, что это лучшие из театральных лошадей. Для скачек едва ли годны... Театральное дело любят и (o, equina simplicitas!! {о, лошадиная простота!! (лат.).}) считают себя непременными членами артистической корпорации.    3) Портрет иезуита Цитовича в монашеской одежде. Уста раскрыты, и правая рука внушительно поднята вверх. Под ним подпись: "Veni, vidi, non vici {Пришел, увидел, но не победил (лат).}, взял и... разумеется, ушел. Homo maximissimus" {Величайший человек (лат.).}.    4) Аполлон Бельведерский. Перл искусства. Приобретен за 10000 руб. Принимая во внимание, что наш музей посещают иногда mesdames, mesdemoiselles и юноши моложе 25 лет, мы, в видах нравственности, по совету г. инспектора училища живописи, нарядили статую в фрачную пару. Одевал Айе, цилиндр от Поша и обувь от Львова.    5) Сети, в кои увлекла развратного Антония прекрасная Клеопатра.    6) Белая крыса (stultum animal {глупое животное (лат.).}), 1 1/4, фута роста. Редкий экземпляр, Найдена в 1880 году запеченной в филипповском калаче. Наспиртованный препарат. Новинка для молодых зоологов.   

ЗУБНОЙ ВРАЧ ЛУМПЕНМАК

   Показывает публике зубы. Ахахаевский проезд, дом No 35 1/2.      

И ТО И СЕ

  

ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

      Прекрасный морозный полдень. Солнце играет в каждой снежинке. Ни туч, ни ветра.    На бульварной скамье сидит парочка.    -- Я вас люблю! -- шепчет он.    На ее щечках играют розовые амурчики.    -- Я вас люблю! -- продолжает он... -- Увидев впервые вас, я понял, для чего я живу, я узнал цель моей жизни! Жизнь с вами -- или абсолютное небытие! Дорогая моя! Марья Ивановна! Да или нет? Маня! Марья Ивановна... Люблю... Манечка... Отвечайте, или же я умру! Да или нет?    Она поднимает на него свои большие глаза. Она хочет сказать ему: "да". Она раскрывает свой ротик.    -- Ах! -- вскрикивает она.    На его белоснежных воротничках, обгоняя друг друга, бегут два большущие клопа... О, ужас!!.          "Милая маменька, -- писал некий художник своей маменьке. -- Еду к Вам! В четверг утром я буду иметь счастье прижимать Вас к своей полной любовью груди! Чтобы продолжить сладость свидания, я везу с собой... Кого? Угадайте! Нет, не угадаете, маменька! Не угадаете! Я везу с собой чудо красоты, перл человеческого искусства! Везу я (вижу Вашу улыбку) Аполлона Бельведерского!.."    "Милый Колечка! -- отвечала маменька. -- Очень рада, что ты едешь. Господь тебя благословит! Сам приезжай, а господина Бельведерского не вези с собой, нам и самим есть нечего!.."          Воздух полон запахов, располагающих к неге: пахнет сиренью, розой; поет соловей, солнце светит... и так далее.    В городском саду, на скамеечке, под широкой акацией сидит гимназист восьмого класса, в новеньком мундирчике, с пенсне на носу и с усиками. Возле него хорошенькая.    Гимназист держит ее за руку, дрожит, бледнеет, краснеет и шепчет слова любви.    -- О, я люблю вас! О, если б вы знали, как я люблю вас!    -- И я люблю! -- шепчет она.    Гимназист берет ее за талию.    -- О, жизнь! Как хороша ты! Я утону, захлебнусь в счастье! Прав был Платон, сказавший, что... Один только поцелуй! Оля! Поцелуй -- и больше ничего на свете.    Она томно опускает глазки... О, и она жаждет поцелуя! Его губы тянутся к ее розовым губкам... Соловей поет еще громче...    -- Идите в класс! -- раздается дребезжащий тенор над головою гимназиста.    Гимназист поднимает голову, и с его головы сваливается кепи... Перед ним инспектор...    -- Идите в класс!    -- Кгм... Теперь большая перемена, Александр Федорович!..    -- Идите! У вас теперь латинский урок! Останетесь сегодня на два часа!    Гимназист встает, надевает кепи и идет... идет и чувствует на своей спине ее большие глаза... Вслед за ним семенит инспектор...          На сцене дают "Гамлета".    -- Офелия! -- кричит Гамлет. -- О, нимфа! помяни мои грехи...    -- У вас правый ус оторвался! -- шепчет Офелия.    -- Помяни мои грехи... А?    -- У вас правый ус оторвался!    -- Пррроклятие!.. в твоих святых молитвах...          Наполеон I приглашает на бал во дворец маркизу де Шальи.    -- Я приеду с мужем, ваше величество! -- говорит m-me Шальи.    -- Приезжайте одни, -- говорит Наполеон. -- Я люблю хорошее мясо без горчицы.      

И ТО И СЕ

  

(ПИСЬМА И ТЕЛЕГРАММЫ)

  

Телеграмма

   Целую неделю пью за здоровье Сары. Восхитительно! Стоя умирает. Далеко нашим до парижан. В кресле сидишь, как в раю. Маньке поклон. Петров.      

Телеграмма

   Поручику Егорову. Иди возьми у меня билет. Больше не пойду. Чепуха. Ничего особенного. Пропали только деньги.      

От доктора медицины Клопзона
к доктору медицины Ферфлюхтершеейн

   Товарищ! Вчера я видел С. Б. Грудь паралитическая, плоская. Костный и мышечный скелеты развиты неудовлетворительно. Шея до того длинна и худа, что видны не только venae jugulares {яремные вены (лат.).}, но даже и arteriae carotides {Мышцы грудно-ключично-сосковые (лат.).}. Musculi sterno-cleido-mastoidei {Мышцы грудно-ключично-сосковые (лат.).} едва заметны. Сидя во втором ряду, я слышал анемические шумы в ее венах. Кашля нет. На сцене ее кутали, что дало мне повод заключить, что у нее лихорадка. Констатирую anaemia {малокровие (лат.).} и atrophia musculorum {истощение мышц (лат.).}. Замечательно. Слезные железы у нее отвечают на волевые стимулы. Слезы капали из ее глаз, и на ее носу замечалась гиперемия, когда ей, согласно театральным законам, нужно было плакать.      

От Нади N. к Кате X.

   Милая Катя! Вчера я была в театре и видела там Сару Бирнар. Ах Катечка сколько у нее брилиянтов! Я всю ночь проплакала от мысли, что у меня никогда не будит столько брилиянтов. О платьи ее передам на словах... Как бы я желала быть Сарой Бирнар. На сцене пили настоящее шинпанское! очень странно Катя я говорю отлично по французски но ничего не поняла что говорили на сцене актеры говорили как то иначе. Я сидела... в галерке мой урод не мог достать другого билета. Урод! жалею что я в понедельник была холодна с С. тот бы достал в партер. С. за поцелуй готов на всё. На зло уроду завтра же у нас будет С. достанет билет тебе и мне.

Твоя Н.

  

От редактора к сотруднику

   Иван Михайлович! Ведь это свинство! Шляетесь каждый вечер в театр с редакционным билетом и в то же время не несете ни одной строчки. Что же вы ждете? Сегодня Сара Бернар злоба дня, сегодня про нее и писать нужно. Поспешите, ради бога!    Ответ: Я не знаю, что вам писать. Хвалить? Подождем, пока что другие напишут. Время не уйдет.

Ваш X.

      Буду сегодня в редакции. Приготовьте денег. Если вам жалко билета, то пришлите за ним.      

Письмо г-жи N. к тому же сотруднику

   Вы душка, Иван Михайлыч! Спасибо за билет. На Сару насмотрелась и приказываю вам ее похвалить. Спросите в редакции, можно ли и моей сестре сходить сегодня в театр с редакционными билетами?! Премного обяжете.    Примите и проч.

Ваша N.

      Ответ. Можно... за плату, разумеется. Плата невелика: позволение явиться к вам в субботу.      

К редактору от жены

   Если ты не пришлешь мне сегодня билета на Сару Бернар, то не приходи домой. Для тебя, значит, твои сотрудники лучше, чем жена. Чтоб я была сегодня в театре!   

От редактора к жене

   Матушка! Хоть ты не лезь! У меня и без тебя ходором ходит голова с этой Сарой!      

Из записной книжки капельдинера

   Нонче впустил четверых. Читирнадцать руб.    Нонче впустил пятерых. Пятнацать р.    Нонче впустил трех и одну мадам. Пятнацать руб.          ...Хорошо, что я не пошел в театр и продал свой билет. Говорят, что Сара Бернард играла на французском языке. Всё одно -- ничего не понял бы...

Майор Ковалев.

         Митя! Сделай милость, попроси как-нибудь помягче свою жену, чтобы она, сидя с нами в ложе, потише восхищалась платьями Сары Бернар. В прошлый спектакль она до того громко шептала, что я не слышал, о чем говорилось на сцене. Попроси ее, по помягче. Премного обяжешь.

Твой У.

     

От слависта X. к сыну

   Сын мой!.. Я открыл свои глаза и увидел знамение разврата... Тысячи людей, русских, православных, толкующих о соединении с народом, толпами шли к театру и клали свое золото к ногам еврейки... Либералы, консерваторы...          Душенька! Ты мне лягушку хоть сахаром обсыпь, так я ее всё равно есть не стану...

Собакевич.

     

ГРЕШНИК ИЗ ТОЛЕДО
(Перевод с испанского)

      "Кто укажет место, в котором находится теперь ведьма, именующая себя Марией Спаланцо, или кто доставит ее в заседание судей живой или мертвой, тот получит отпущение грехов".    Это объявление было подписано епископом Барцелоны и четырьмя судьями в один из тех давно минувших дней, которые навсегда останутся неизгладимыми пятнами в истории Испании и, пожалуй, человечества.    Объявление прочла вся Барцелона. Начались поиски. Было задержано шестьдесят женщин, походивших на искомую ведьму, были пытаемы ее родственники... Существовало смешное и в то же время глубокое убеждение, что ведьмы обладают способностью обращаться в кошек, собак или других животных и непременно в черных. Рассказывали, что очень часто охотник, отрезав лапу у нападавшего животного, уносил ее как трофей, но, открывая свою сумку, находил в ней только окровавленную руку, в которой узнавал руку своей жены. Жители Барцелоны убили всех черных кошек и собак, но не узнали в этих ненужных жертвах Марии Спаланцо.    Мария Спаланцо была дочерью одного крупного барцелонского торговца. Отец ее был французом, мать испанкой. От отца получила она в наследство галльскую беспечность и ту безграничную веселость, которая так привлекательна во француженках, от матери же -- чисто испанское тело. Прекрасная, вечно веселая, умная, посвятившая свою жизнь веселому испанскому ничегонеделанию и искусствам, она до двадцати лет не пролила ни одной слезы... Она была счастлива, как ребенок... В тот день, когда ей исполнилось ровно двадцать лет, она выходила замуж за известного всей Барцелоне моряка Спаланцо, очень красивого и, как говорили, ученейшего испанца. Выходила она замуж по любви. Муж поклялся ей, что он убьет себя, если она не будет с ним счастлива. Он любил ее без памяти.    На второй день свадьбы участь ее была решена.    Под вечер отправилась она из дома мужа к матери и заблудилась. Барцелона велика, и не всякая испанка сумеет указать вам кратчайшую дорогу от одного конца города до другого. Ей встретился молодой монах.    -- Как пройти на улицу св. Марка? -- обратилась она к монаху.    Монах остановился и, о чем-то думая, начал смотреть на нее... Солнце уже успело зайти. Взошла луна и бросала свои холодные лучи на прекрасное лицо Марии. Недаром поэты, воспевая женщин, упоминают о луне! При луне женщина во сто крат прекраснее. Прекрасные черные волосы Марии, благодаря быстрой походке, рассыпались по плечам и по глубоко дышавшей, вздымавшейся груди... Поддерживая на шее косынку, она обнажила руки до локтей...    -- Клянусь кровью св. Януария, что ты ведьма! -- сказал вдруг ни с того ни с сего молодой монах.    -- Если бы ты не был монахом, то я подумала бы, что ты пьян! -- сказала она.    -- Ты ведьма!!    Монах сквозь зубы пробормотал какое-то заклинание.    -- Где собака, которая бежала сейчас впереди меня? Собака эта обратилась в тебя! Я видел!.. Я знаю... Я не прожил еще и двадцати пяти лет, а уже уличил пятьдесят ведьм! Ты пятьдесят первая! Я -- Августин...    Сказавши это, монах перекрестился, повернул назад и скрылся.    Мария знала Августина... Она многое слышала о нем от родителей... Она знала его как ревностнейшего истребителя ведьм и как автора одной ученой книги. В этой книге он проклинал женщин и ненавидел мужчину за то, что тот родился от женщины, и хвалился любовью ко Христу. Но может ли, не раз думала Мария, любить тот Христа, кто не любит человека? Прошедши полверсты, Мария еще раз встретилась с Августином. Из ворот одного большого дома с длинной латинской надписью вышли четыре черные фигуры. Эти четыре фигуры пропустили ее мимо себя и последовали за ней. В одной из них она узнала того же Августина. Они проводили ее до самого дома.    Через три дня после встречи с Августином к Спаланцо явился человек в черном, с опухшим бритым лицом, по всем признакам судья. Этот человек приказал Спаланцо идти немедленно к епископу.    -- Твоя жена ведьма! -- объявил епископ Спаланцо.    Спаланцо побледнел.    -- Поблагодари бога! -- продолжал епископ. -- Человек, имеющий от бога драгоценный дар открывать в людях нечистого духа, открыл нам и тебе глаза. Видели, как она обратилась в черную собаку и как черная собака обратилась в твою жену...    -- Она не ведьма, а... моя жена! -- пробормотал ошеломленный Спаланцо.    -- Она не может быть женою католика! Она жена сатаны! Неужели ты до сих пор не замечал, несчастный, что она не раз уже изменяла тебе для нечистого духа? Иди домой и приведи ее сейчас сюда...    Епископ был очень ученый человек. Слово "femina" производил он от двух слов: "fe" и "minus", на том якобы законном основании, что женщина имеет меньше веры...    Спаланцо стал бледнее мертвеца. Он вышел из епископских покоев и схватил себя за голову. Где и кому сказать теперь, что Мария не ведьма? Кто не поверит тому, во что верят монахи? Теперь вся Барцелона убеждена в том, что его жена ведьма! Вся! Нет ничего легче, как убедить в какой-нибудь небывальщине глупого человека, а испанцы все глупы!    -- Нет народа глупее испанцев! -- сказал когда-то Спаланцо его умирающий отец, лекарь. -- Презирай испанцев и не верь в то, во что верят они!    Спаланцо верил в то, во что верят испанцы, но не поверил словам епископа. Он хорошо знал свою жену и был убежден в том, что женщины делаются ведьмами только под старость...    -- Тебя хотят монахи сжечь, Мария! -- сказал он жене, пришедши домой от епископа. -- Они говорят, что ты ведьма, и приказали мне привести тебя туда... Послушай, жена! Если ты на самом деле ведьма, то бог с тобой! -- обратись в черную кошку и убеги куда-нибудь; если же в тебе нет нечистого духа, то я не отдам тебя монахам... Они наденут на тебя ошейник и не дадут тебе спать до тех пор, пока ты не наврешь на себя. Убегай же, если ты ведьма!    Мария в черную к
Источник: http://az.lib.ru/c/chehow_a_p/text_0010.shtml



Рекомендуем посмотреть ещё:



Свадебные торты и цветы из домашней мастики Пончо или накидка сшить своими руками


Шёлковые волосы в домашних условиях Шёлковые волосы в домашних условиях Шёлковые волосы в домашних условиях Шёлковые волосы в домашних условиях Шёлковые волосы в домашних условиях Шёлковые волосы в домашних условиях


ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ